Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

и республиканские шутники поставили на площади стол с табличкой «Зарезервировано для генерала Молы». Мятежники были до такой степени полны оптимизма, что их радиостанции передавали новость о том, что Мола готовится въехать в Мадрид на белом коне[842].

Монкс и другие корреспонденты слышали безответственное заявление Молы, что помимо четырех колонн, атакующих Мадрид, у него есть еще пятая колонна, готовая поднять восстание в самом городе. Фактически это означало, что снайперы и другие подрывные элементы, пытавшиеся бороться с Республикой, были военнослужащими. Это привело к ликвидации заключенных из числа правых, особенно армейских офицеров, которые ранее пообещали присоединиться к мятежникам. Репрессии в Мадриде нарастали по мере того, как колонны националистов приближались, а бомбардировки города становились все более частыми. Понятие «пятая колонна», которым Мола обозначил тех, кто представлял для Мадрида угрозу изнутри, стало нарицательным и было использовано для оправдания ликвидации в столице всех симпатизирующих противнику[843]. Республиканские политики ссылались на эту речь с начала октября. В быту и в политической риторике термин «пятая колонна» использовался для обозначения любого сторонника мятежников, реального или потенциального, находящегося на свободе или в заключении. Первой этот термин позаимствовала коммунистка Долорес Ибаррури – как риторический прием для призыва к бдительности и сплоченности:

Предатель Мола сказал, что он бросит на Мадрид «четыре колонны», но только «пятая» начнет наступление. Эта «пятая» есть та, которая находится внутри Мадрида и которая, несмотря на принятые меры, продолжает двигаться в темноте – ее движение чувствуется, ее голоса слышны в слухах, россказнях, в панике. Этого врага надо разбить немедленно, пока наше героическая милиция борется вне Мадрида[844][845].

Два дня спустя, на церемонии ее назначения почетным командиром 5-го коммунистического полка, она еще раз заговорила о Моле и «скрытых предателях, которые сидят в засаде и надеются остаться безнаказанными»: «Мы покажем им, что они ошибаются»[846].

Еще через пять дней комиссар 5-го полка команданте Карлос Контрерас (псевдоним итальянского коммуниста и советского агента Витторио Видали) более детально проанализировал это высказывание Молы с точки зрения тех, кому предстояло заняться ликвидацией пятой колонны:

Генерал Мола был настолько любезен, что указал нам, где находится враг. Наше правительство, правительство Народного фронта, уже приняло ряд мер, направленных на быструю и энергичную очистку Мадрида от всех тех сомнительных и подозрительных элементов, которые могут в определенный момент создать трудности для обороны нашего города[847].

Речь Контрераса закрепила оборот «пятая колонна» в качестве общего обозначения сторонников мятежников, оказавшихся в республиканской зоне[848]. 21 октября организация «Объединенная социалистическая молодежь» опубликовала широкое определение этого термина, под которое попадали все те, кто активно или пассивно поддерживал националистов. В конце же говорилось, что «уничтожение "пятой колонны" станет огромным шагом к защите Мадрида»[849]. Таким образом, Мола приложил руку к самому страшному отдельному злодеянию в республиканской зоне – совершенному анархистами и коммунистами убийству 2500 заключенных в деревне Паракуэльос-де-Харама на окраине столицы[850]. Подразумевалось, что все эти люди относились к пятой колонне. В своем представленном Сталину после окончания войны финальном докладе болгарин Стоян Минев (он же Борис Степанов), который с апреля 1937 г. был представителем Коминтерна в Испании, с гордостью писал, что коммунисты приняли к сведению суть заявления Молы и «за пару дней провели операции, необходимые для очистки Мадрида от пятой колонны»[851].

К концу месяца силы Молы взяли под контроль окружавшие столицу небольшие городки и деревни, в том числе Брунете, Мостолес, Фуэнлабраду, Вильявисиосу-де-Одон, Алькоркон и Хетафе. Однако было уже слишком поздно, и к 22 ноября наступление Молы захлебнулось. Мадрид можно было взять раньше, если бы Франко не перенаправил свои силы к Толедо. Мола воспринял это как предательство, что стало одной из многих причин нараставшей в его отношениях с Франко напряженности. Итальянский посол Роберто Канталупо докладывал в Рим в середине марта 1937 г.:

Если бы в истории была хоть какая-то логика, главой Новой Испании стал бы генерал Мола, который создал movimiento salvador [движение за спасение страны], когда Франко все еще находился в Марокко, откуда он прибыл в июле. К тому времени Мола уже провел первые серьезные сражения с коммунистами Мадрида и организовал военное сопротивление. Франко смог позднее этим воспользоваться в силу ряда обстоятельств, из которых наиболее важным был тот факт, что он привел с собой лучшие войска… Но если сравнивать Молу и Франко, то истинным политиком в то время был первый – спокойный, усидчивый и вдумчивый, говоривший мудрые вещи, мудро командовавший людьми и серьезно подготовленный к общественной жизни.

По мнению Канталупо, Мола всячески заботился о том, чтобы быть готовым к грядущей борьбе за власть[852].

Мола понимал, что лидеры как Фаланги (Мануэль Эдилья), так и карлистов (Мануэль Фаль Конде) чувствовали себя обиженными из-за того, что их вклад в военные действия недооценивался. В конце ноября 1936 г. Кинделан, Мола и другие были возмущены решением Франко повысить в звании своего брата, бывшего анархиста Рамона, до подполковника и назначить его командующим авиабазой на Майорке. Скоро дела пошли еще хуже. Как глава Национального карлистского совета военного времени (Junta Nacional Carlista de Guerra), Мануэль Фаль Конде разозлил Франко тем, что с конца октября старался подчеркивать статус карлизма как отдельной силы. В декабре ситуация стала критической. После того как на время войны офицерам-ополченцам было решено предоставить армейские звания временных младших лейтенантов, Фаль Конде с разрешения Молы создал 8 декабря отдельную Королевскую военную академию карлистского ополчения (Real Academia Militar de Requetés) для подготовки офицеров-карлистов. Франко был в ярости – по его мнению, это было равносильно государственному перевороту – и даже подумывал казнить Фаля Конде. Чтобы избежать конфликта с «Рекете», сражавшимися на фронте, он ограничился отправкой его в изгнание в Португалию. Неудивительно, что симпатизировавший карлистам Варела разделял отвращение Молы к Франко. Конфликт достиг пика после объединения Фаланги и карлистской «Традиционалистской общины». Внутри Фаланги, в карлистских кругах и среди некоторых генералов ходили разговоры о свержении Франко. Однако Мола выступил против, опасаясь лишиться немецкой и итальянской помощи. Тем не менее, когда решение об объединении было опубликовано, он обронил, что это означало конец и Фаланги, и «Традиционалистской общины». Необходимость выиграть войну заставляла его скрывать свою озабоченность, однако он сказал Вигону: «Все будет хорошо. Это только временно». Франко узнал об этом от своих информаторов в штабе Молы и в Фаланге, так что понятно, откуда могли возникнуть предположения, что Франко стоял и за несчастным случаем, приведшим к гибели Молы несколько месяцев спустя, и за покушением на его жизнь, совершенным за