Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

одной только Майорке, несмотря на крайне слабое движение рабочих, жертвами стали не менее 1200, а возможно, и более 2000 человек. Изначально переворот спровоцировал всеобщую забастовку, в результате которой арестовали и посадили в тюрьму большое количество рабочих[767]. Большинство из них убили после неудачной попытки Альберто Байо вернуть остров Республике в середине августа. Пленных, захваченных мятежниками, немедленно казнили. Среди них были 5 медсестер в возрасте от семнадцати до двадцати лет и 1 французский журналист[768].

Атака Байо была отбита силами мятежников при поддержке итальянской авиации и итальянских войск под командованием наместника Муссолини Арконовальдо Бонаккорси, самозваного графа Росси. Маньяк-убийца Бонаккорси учил местную Фалангу проводить безжалостные репрессии против мирного населения острова. Французского писателя-католика Жоржа Бернаноса потрясло то, как Грузовики везли на расстрел людей, захваченных в своих деревнях. Военные сообщили ему, что были убиты более 2000 человек. В жестокости этих репрессий он винил Бонаккорси и попустительство епископа Майорки Жозепа Миральеса[769]. Одной из самых заметных жертв репрессий на Майорке стал Александр Жауме-и-Россельо, выдающийся интеллектуал из состоятельной буржуазной семьи с богатым военным прошлым. Он был первым парламентским депутатом-социалистом от Балеарских островов. За это «предательство» на военном трибунале 13 февраля 1937 года против него выдвинули абсурдное обвинение в попытке установить советскую диктатуру на Майорке. Жауме-и-Россельо приговорили к смерти и 24 февраля расстреляли у стены кладбища в Пальме[770].

Среди жертв были несколько женщин и священник. Одна из самых известных – Аврора Пикорнель-и-Феменьес по прозвищу Пассионария Мальорки, жена будущего лидера коммунистов Эриберто Киньонеса. Фалангисты убили ее вместе с 4 другими женщинами 5 января 1937 года на кладбище Поррераса. Возможно, самой известной жертвой была Матильда Ланда, которая после длительных психологических пыток покончила с собой 26 сентября 1942 года на Майорке[771]. 8 июня 1937 года отца Жерони Аломара Покета расстреляли на кладбище Пальмы за то, что он громко протестовал против заключения в тюрьму своего брата Франсеска, члена каталонской партии среднего класса Esquerra Republicana de Catalunya. Другого священника, отца Антони Россельо-и-Сабатера, арестованного из-за его связей с отцом Аломаром и из-за того, что его брат был республиканским мэром Буньолы, приговорили к тридцати годам лишения свободы[772].

Пока по всей восставшей Испании росло число погибших, в сентябре 1936 года поэт-монархист Хосе Мария Пеман встретился в Памплоне с генералом Кабанельясом, все еще возглавлявшим Хунту. Кабанельяс попросил его помочь в составлении указа о запрете ношения траура. Его доводы были двоякими. В случае со вдовами и матерями мятежников отказ от ношения траура говорил бы о том, что «смерть павшего за Отечество – это не черный, а белый эпизод, радость, которая должна победить любую печаль». В случае с матерями, вдовами и невестами казненных республиканцев запрет на ношение траура «положил бы конец этому живому протесту и драматичному свидетельству, которое мы наблюдаем на площадях и улицах, когда завоевываем тот или иной город, – этим черным и молчаливым фигурам, в действительности представляющим собой протест в той же степени, что и скорбь»[773]. Кабанельяс был прав в том, что траур республиканцев подразумевал протест, поскольку он выражал солидарность с недавно убитым членом семьи. Однако указ, запрещавший испанским женщинам в сельской местности носить траур, был бы нецелесообразным, так как большинство пожилых или овдовевших женщин там носили черные платья как нечто само собой разумеющееся. Кроме того, нельзя было лишать верующих родственниц погибших мятежников права оплакивать своих близких-героев. Вопрос заключался в том, как лишить матерей, сестер, жен и невест либералов и левых возможности скорбеть и выражать свою солидарность. На юге Кейпо просто издал указ, запрещавший траур. На севере это приходилось делать с помощью более неформального социального давления и угроз дальнейшими репрессиями.

Иногда, после того как мужчину забирали ночью, члены семьи приносили в тюрьму еду для него, но получали жестокий ответ, что «там, куда он отправился, она ему не понадобится». Зачастую мучения не прекращались. Эти люди, как и секретарь Молы Хосе Мария Ирибаррен, во время прогулки по Бургосу видели, как на улицах дети играли в захват республиканца, а затем расстреливали «пленника», который отказывался, как того требовала игра, выкрикивать лозунг мятежников «Да здравствует Испания!»[774] Женщины, чьи мужья «исчезли», больше не могли повторно выйти замуж, поскольку без официального свидетельства о смерти они не являлись вдовами по закону. Они не имели права распоряжаться имуществом, зарегистрированным на имена их мужей. Сомнительно, что Мола заботился о далекоидущих последствиях начатого им террора или хотя бы осознавал их.

Часть третья

Последствия переворота: спонтанное насилие в зоне контроля республиканцев

7

Вдали от фронта: репрессии в республиканском тылу

Как только военное восстание привело к краху многих государственных инструментов, в каждом городе, не захваченном мятежниками, власть на улицах перешла к вооруженным рабочим, которые внесли свой вклад в подавление восстания. Комитеты, сформированные профсоюзами и партиями рабочего класса, создали собственные автономные полицейские силы и места содержания под стражей, известные как checas (искаженное название ранней советской службы безопасности – ЧК). В хаосе, порожденном исчезновением большинства традиционных структур правопорядка, присутствовал и непосредственно криминальный элемент. Это было отражением давнего недовольства многолетней социальной несправедливостью, но также и результатом реализации худших инстинктов тех, кто воспользовался устранением социальных ограничений. Проблема усугубилась с открытием тюрем и освобождением тысяч обычных преступников.

В первые месяцы отправление правосудия было узурпировано комитетами и на какое-то время перестало быть функцией государства. Кроме того, на этих территориях прокатилась волна убийств, вызванных самыми разными мотивами. «Правосудие» комитетов в отношении сторонников переворота, месть рабочих, не состоявших в профсоюзах, за жестокость трудовых отношений и действия обычных преступников – все это слилось в беспорядочную динамику, которая остальному миру показалась разгулом насилия. Объектами нападений стали офицеры повстанческой армии (мятежники) и духовенство, видные представители старого истеблишмента – землевладельцы и бизнесмены, а также те, кто участвовал в репрессиях, последовавших за событиями октября 1934 года. Под прикрытием «народного правосудия» в отношении виновных в перевороте совершались также преступления, не имевшие политической подоплеки, в том числе ограбления, похищения, вымогательства, изнасилования и убийства. Когда все это было взято под контроль, начались другие акты возмездия за бомбардировки и зверства мятежников, о которых рассказывали беженцы. В конечном счете имело место и легальное насилие, осуществлявшееся государственными инструментами, организованными для борьбы с «внутренним врагом» – сторонниками военного восстания, занимавшимися саботажем и шпионажем.

Новая мощная революционная власть так и не пришла на смену республиканским органам управления.