Предательство в Шервудском лесу - Эми С. Кауфман

Робин привязал Гая к дереву поводьями его коня. Гай был мертв – конечно же, мертв, ведь Робин не мог сделать, того, что сделал, пока Гай был жив, – его голова поникла, лицо было покрыто множеством ран, паутиной порезов, из которых еще текла кровь.

И все же Робин не сводил глаз с тела убитого, словно оно могло заговорить.

– Как думаешь, Джейн? – спокойно спросил Робин. – Теперь, когда у него нет лица, он сойдет за меня?

Страх приковал ноги Джейн к земле, и они ощущались как две тяжелые ледяные глыбы. У нее пересохло во рту, и она не могла даже глотать, не то что говорить.

Не дождавшись ответа, Робин резко повернулся и посмотрел на нее. Его лицо больше не было злым и холодным, теперь его взгляд стал невинным, почти обиженным.

– Ты пролила воду, – сказал Робин с мягким укором, словно отчитывая ребенка, но ребенка, которого он любил. – Придется мне самому идти к ручью.

– Робин, – прошептала Джейн, с трудом разлепив онемевшие от страха губы.

– Ох, Джейн, – произнес Робин все тем же терпеливым голосом взрослого, который объясняет глупенькой маленькой девочке, почему небо темнеет по ночам. – То, что я сделал с ним, он сделал бы и со мной. И это ничто по сравнению с тем, что он сделал бы с тобой. Он сам так сказал. Ты забыла? Или ты думала, что это были пустые угрозы?

– Просто я… – Голос Джейн дрогнул, и она тихо откашлялась. – Я думала, ты убьешь его быстро. Проявишь толику милосердия.

– А он сам проявил бы милосердие к тебе? – Робин скривил губы, и Джейн невольно попятилась. Но Робин не стал подходить ближе к ней, только грустно вздохнул. – Я должен был догадаться, что благодарности лучше не ждать. Все так, как сказал Джон. Он сказал, что тебя надо оставить в покое, что ты слишком хрупкая. Как цветок, который притворяется деревом. Но я не хотел ему верить.

Джейн не знала, что говорить. Все слова разбежались, как красы от яркого света.

– С этим мы разберемся, когда я вернусь. – Голос Робина оставался спокойным и ровным. – Но я в тебе разочарован, Джейн. Действительно разочарован. Мне казалось, ты сильная женщина. Я думал, ты понимаешь, за что мы сражаемся.

Робин отвернулся и пошел прочь. Когда он скрылся из виду, Джейн прошептала себе под нос:

– Надо было послушать Иветту. Надо было бежать.

Она думала, что ее никто не услышит, пока обмякшее тело Гая Гисборна не издало влажный хрип.

– Милосердия, – пробормотал он.

Джейн застыла с открытым ртом, у нее в голове стало пусто, как на убранном поле, покрытым свежевыпавшим снегом. Гай был жив. Робин оставил его в живых, оставил страдать. Да, уже при смерти, но все равно… Гай чувствовал боль и молил о пощаде. Просил милосердия. Он просто повторил слово, услышанное от Джейн, или же он хотел…

– Милосердия, – снова прохрипел Гай, с трудом шевеля изуродованными губами. У него изо рта потекла кровь и пена. Теперь Джейн разглядела глубокие порезы у него на шее и содранные куски кожи, как у оленя, освежеванного перед жаркой.

Она крепко зажмурилась. Это просто дурной сон. Наверняка это сон. Как те кошмары, в которых Джейн блуждала по темному лесу, и деревья принимали облик диких зверей, и самый воздух завывал, точно зверь, и она просыпалась в холодном поту, и молилась Пресвятой Деве, вознося благодарность, что это был просто сон. Она попыталась представить себе портрет Девы Марии, который видела в лагере Робина – золото, бронзу и небесную синь. Морские ракушки на ветвях дуба раскачивались и постукивали на ветру.

Если Джейн возьмет меч и приставит его к горлу Гая, может быть, у нее и получится проделать все быстро. Ей уже доводилось забивать кур и зайцев на мясо, и если не мешкать, если решить все одним ударом, то, возможно, разница будет невелика. Возможно.

Но Робин узнает. Увидит след от смертельного удара, потому что его не получится скрыть. Робин нанес эти раны на лице и на шее у Гая – и наверняка помнит каждую. Джейн ничего не могла сделать, только смотреть. И ей придется смотреть, когда Робин вернется? Ее ладони вспотели от ужаса, словно она натянула на руки холодные, мокрые перчатки.

Джейн не хотелось смотреть на Гая. Не хотелось чувствовать запах его крови и страха. Не хотелось, чтобы его изуродованное лицо впечаталось в ее память, как раскаленное клеймо. Но она собрала в кулак всю свою смелость. Она подошла ближе к нему. Если он еще жив, может быть, у нее и получится перерезать его путы, и он сможет уйти. Когда Джейн подошла, Гай молчал и не двигался. В лесу царила тишина, солнце грело Джейн шею, и казалось, что время остановилось.

Джейн уже ощущала запах, исходивший от Гая, – запах крови, и внутренностей, и телесных выделений, которых он не сдержал. Но Гай не двигался. Его единственный глаз смотрел в пустоту, и, увидев этот застывший взгляд, Джейн поняла – с ужасом и облегчением, готовым вырваться из груди вместе с рыданием, – что его последние слова были молитвой, и Дева Мария все-таки проявила к нему милосердие.

Джейн осторожно поднесла ладонь под его искалеченный нос и не почувствовала ничего – ни дыхания, ни дуновения бессмертной души, ни искры жизни. Дрожа от ярости, страха и ужаса, она закрыла его оставшийся глаз.

* * *

Робин вернулся с полным мехом воды и топором. Джейн гадала, зачем ему будет нужна вода и не предназначался ли этот топор для нее, но мысли вяло ворочались в голове, словно какая-то часть ее существа воспарила над лесом, как ворона, которой когда-то назвал ее Робин, и наблюдала за происходящим отстраненно и безразлично.

Джейн постаралась не вздрогнуть при виде Робина.

Она заставила себя присмотреться к его лицу, как заставляла себя присмотреться к лицу Гая Гисборна. Она пыталась читать по нему, как по книге. На этот раз – по-настоящему, без иллюзий. Я знаю, что ты меня видишь, Джейн, однажды сказал ей Робин. Видишь лучше, чем все остальные. Он назвал ее мудрой. Но в глубине души Джейн понимала, что она видела только то, что он сам хотел ей показать. Он точно знал, что ей от него нужно. Как она сама знала, как успокоить отцовские вспышки гнева или мамины грозы печали. Как она сама знала, какого ответа ждал от нее