Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

Ты хороший, но не мой. Мне нужен мужчина постарше: и отец, и муж, и любовник, чтобы любовался мной, а я себя чувствовала рядом с ним девочкой… Ну, не было у меня этого в жизни, а еще не поздно. Понимаешь?

И Васька увидел вдруг знакомую женщину доброй, наивной телушкой, ищущей ласки, которой бывший пастух ей дать не мог. Морща лоб, обиженно сопя носом, он хорошо подумал и с болью ответил:

– Понимаю! – На душе его даже полегчало.

И они, чуть отодвинувшись друг от друга, уже всерьез стали обсуждать, как увезти в тайгу молодую алкоголичку и наркоманку. Другого спасения для нее старшая сестра не находила, а Ваське ее предложение уже не казалось глупостью. На рассвете он тайком покинул свою полюбовную забаву и, наверное, первым в деревне взялся копать картошку. Провозившись с ней три дня кряду, просушил, спустил в подвал. В последний день августа сбрил отросшую бороду, приоделся в городское тряпье, купленное для развода, проводил в школу нарядную, довольную собой дочку. Был солнечный день, Таня стояла в ряду одноклассников на торжественной линейке. Васька любовался ею, и почти прежняя, но с грустинкой, улыбка играла на его выбритых губах. Махнув дочке, он вернулся домой, переоделся и стал собираться в тайгу.

Рано утром на кобыле, с отцовским мерином в поводу, груженном продуктами, он открыто подъехал к дому почтальонки. Ее двадцатилетняя сестра была в состоянии овоща: с разинутым ртом, мутными, невидящими глазами, растрепанным мочалом волос, она полулежала, одетая, на кровати. Вдвоем с Люсей они подхватили ее под руки, выволокли из дому и забросили на круп удивленно затоптавшейся кобылы. Пока почтальонка придерживала сестру, Васька вскарабкался в седло, подвязал девку ремнями к своей спине и под насмешки встреченных земляков направил коней к зимовью.

Добрался он к отцу только на третий день, через две ночи и, вымотанный, уже еле держался в седле. К его кобылке была привязана волокуша, на которой тряслась и стонала растрепанная пьяная девка. Из-под крыльца выскочил подросший дочкин щенок и закрутил пышным лисьим хвостом, как вертолет лопастями. Он уже оформлялся в вид мешаных домашних собак-маломерок.

– Чо за чудо-юдо? – удивился отец, уставившись на полуживую девицу.

– Да вот, дурная голова! Связался! – сквозь зубы выругался Васька, спешиваясь с веселой, прядавшей ушами кобылки. – Он освободил привязанную к волокуше девку, поставил на ноги, подхватив под руку, доволок до нар в зимовье и разул. Постанывая, она улеглась носом к срубу и засучила босыми ногами с черными, потрескавшимися пятками.

– Упросила почтальонка увезти подальше от блатной компании. Сперва болталась у меня за спиной, как мешок с дерьмом, потом орала, царапалась, после и вовсе помирала, хотела зарезаться. Напою водкой – немного успокоится, дольше стояли, чем ехали, литру дорогой выжрала.

– Мне-то осталось что? – хмуро спросил отец и неодобрительно качнул головой: – На кой связался?

– А спроси дурака? – опять выругался Васька. – Загрузил сонную, думал, такую и привезу, здесь отойдет, очухается, глядишь, выживет, да еще нормальной бабой станет.

– Я тоже так думал, когда с твоей матерью возился. Не ждал, что и ты на ту же мякину клюнешь. Видать, судьба у нас.

– Ну уж судьба! Насмотрелся я на нее! На такую домкратом не поднимешь. Пусть поживет, там посмотрим. Увезу обратно, и все дела.

Отец с сыном распрягли и отпустили коней, распили бутылку: один с устатку, другой от радости встречи, Васька с кряхтеньем влез на нары, лег рядом с девкой и укрылся армейским бушлатом. Вскоре он проснулся. Еще не стемнело, отец матюгался, а Лизка бегала вокруг зимовья и орала.

– А ну ее! Никуда не денется! – Васька заткнул уши и снова уснул.

Спал он до утра, проснувшись, удивился странной тишине: поблизости не было ни отца, ни девки. Поднялся, раздул очаг за порогом, повесил чайник над огнем. Отец вернулся едва ли не к полудню, за ним понуро брела Лиза.

– Ушла в тайгу среди ночи, заплутала. Едва нашел! – проворчал отец, устало опускаясь на колоду.

Лиза от пробежки по тайге не очень-то покрасивела, лицо было таким же одутловатым, но в глазах появилось что-то вроде мыслей и совести.

– Отпустите меня! – жалобно всхлипнула. – Я беременная. Зачем вам такая?

– Кашу варить, в избе прибирать! – строго глядя на нее, учительским тоном объявил Васька и добавил: – Насиловать тебя никто не будет.

Отец поддержал сына:

– Коли беременна – рожай! Я у кобыл роды принимал, тебя как-нибудь выхожу… Вот набьем ореха и отвезем обратно. Поможешь шелушить, денег дадим, не обидим.

Уверения мужчин, кажется, немного успокоили Лизу. Она посидела, болезненно морщась и обхватив голову руками, попила воды и улеглась на прежнее место. Утром отец с сыном верхами уехали в кедрач, вернулись вечером с мешками шишек, притороченными к седлам. В избе было прибрано, в черной кастрюле стыла пшенная каша. На веревке висели выстиранные рубахи. Да и сама девушка выглядела приличней: на макушке хвостик, по вискам два крылышка волос, вздернутый задиристый носик.

– Во, вижу бабу в дому! – похвалил ее отец. – А то крики да вопли. Будешь орех шелушить, получишь четверть с выручки. У нас все честно.

С неделю все шло, как по расписанию. Мужчины приезжали вечером с шишками. Ужин был готов, чистый орех ссыпан в ларь, срубленный охотником – рядом с зимовьем. Руки девки были черны от смолы, но она посвежела и даже покрасивела.

– Хозяйка! – хвалил ее отец, и лицо Лизы розовело от удовольствия. Она перестала бояться бывших пастухов, уже не шарахалась от них, не глядела со страхом и мольбой, без опаски мылась в бане, а после того с мокрой головой в одной рубахе щеголяла перед ними стройными ногами. Мужчины стали оставлять в избушке ружье с патронами, научили стрелять, чтобы защититься от зверя, злого человека и дать сигнал им, работающим в кедраче. Все были довольны друг другом, но случилось несчастье.

Упала сухостойная лесина. Обычное дело в тайге. Падала она в десяти шагах от отца, сидевшего на коне, верхушкой в сторону от него. Он сразу не понял, отчего его подбросило вместе с конем, а потом шибануло о землю. Огромная, в три обхвата, лиственница с маху рухнула на хлыст, прятавшийся траве, он подскочил с неожиданной силой под брюхом мерина, швырнул коня и всадника, да так, что мерину сломал хребет, а старик оказался под ним.

Когда Васька подбежал, конь жалобно ржал и скреб землю одним копытом, отец не подавал признаков жизни. Вытащить его из-под туши сын не смог, пришлось прирезать коня, чтобы не мучился, при помощи жердины он перевернул тушу с боку