Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

на бок, освободил недвижного отца, ноги его оказались под хлыстом. Пришлось повозиться и с ним, прежде чем Васька убедился, что отец жив. Старик пришел в себя. На торопливые расспросы сына пробормотал: «Все болит! Похорони у зимовья!» Но везти его в зимовье не было смысла. «Надо в больницу!» – подумал Васька и стал торопливо соображать, как погрузить отца на кобылку и можно ли? Вдруг переломлен позвоночник?

Веревка была. Он быстро соорудил волокушу из молодых осинок, потника и мешков, осторожно уложил на нее раненого, повесил отцовский зауэр на сучок сосны, взял кобылку под уздцы и повел в сторону села. На фельдшерский пункт он привез старика живым. Сестра уколола его обезболивающим, распорола штанины, сказала, что нужно делать рентген и позвонила в городскую скорую помощь. Васька оставил свою кобылу у Федьки. Не заходя домой, в чем был, хотел ехать в город на «скорой помощи», но врач, окинув взглядом разбитые сапоги, штаны, испачканные смолой, посоветовал сперва приодеться.

Машина с отцом ушла. Васька кинулся домой, переоделся и уехал в город на автобусе. Отец был жив, его готовили к операции. Только тут Васька понял, что ему придется задержаться не меньше чем на неделю. Денег от брусники оставалось только на хлеб, город требовал их в непомерном количестве за всякую мелочь. Пришлось вернуться в деревню. Дачник под набитый, но не везенный орех денег не дал, Зинка на его просьбу только злорадно посмеялась: не те, мол, времена, чтобы давать взаймы, теперь каждый за себя. У Люси денег не было, она жила скромно от зарплаты до зарплаты, которые постоянно задерживали. Федька жил хозяйством, менял урожай на продукты и вещи. Его жена постоянно жаловалась и корила мужа за безденежье.

– Нынче бедность не только порок, но и признак тупости! – изрекла в спину Ваське, уходившему от друга ни с чем.

Ничего не оставалось, как воспользоваться намеком Дачника и продать ему кобылу. Но Васька не продал ее, а заложил за полцены до возвращения долга. Знакомая волна мурашами пробежала по телу, едва он взял в руки деньги и обернулся к лошадке. Ему показалось, что на ее глазах навернулись слезы. Но город не тайга, одинокий старик был там беспомощен. Васька побежал к остановке автобуса и только через неделю привез загипсованного отца. Тот скрежетал зубами и матюгался от зуда под гипсом. Едва лег на свою выстывшую кровать, вскрикнул:

– Васька! Ташшы топор, руби эту гадину!

– Терпи, батя, терпи! – утешал его сын, а сам мучился одной думкой: как там, в зимовье, Лизка?

Когда случилось несчастье с отцом, продуктов оставалось с натягом дня на три, но было с полмешка муки в лабазе и орехи. С тех пор прошло почти две недели. Жива ли? Васька договорился с дочкой, чтобы навещала деда, оставил ему деньги на житье, купил продуктов, две бутылки водки, уложил все в рюкзак и с холодком под сердцем, ушел в зимовье пешком. Была середина сентября, желтели березы и осины, пламенели лиственницы, чуть приметную тропу выстилала листва и сухо шелестела под ногами.

На подходе к зимовью заливисто залаял Тузя. Пес еще больше стал походить на лисенка с длинным пушистым хвостом, все откровенней в нем вырисовывалась беспородная мешанина мелких домашних собак. Дверь была подперта посошком, девчонки не было. Васька со страхом вошел в избу. Она была прибрана, постели свернуты и покрыты спальным мешком. Печка была теплой, в кастрюле из жирного отвара торчала лапа глухаря. На столе, прикрытые чашкой – пресные лепешки. Если Лиза и ушла в село, то не раньше чем в полдень. Васька разгрузил тяжелый рюкзак, устало откинулся на нарах и задремал.

Вскоре послышались шаги. Он протер глаза, сел. Вошла Лиза, окинула Ваську разъяренным взглядом, молча сбросила с плеча старую отцовскую двустволку. Дальнейшее он почувствовал, схватил со стола две бутылки водки и прикрыл ими грудь. Стволы дрогнули и медленно опустились.

– Все объясню! Только успокойся. Выпей! – свернул пробку с бутылки и налил водки в кружку.

Она резко поставила ружье в угол.

– Ну и му…ки, ну и сволочи! А я-то, дура, думала, первый раз встретила нормальных мужиков. – Шевельнув чуткими ноздрями, понюхала водку, затем, зычно клыкая, выпила и резко стукнул по столу пустой кружкой: – Весь мир дерьмо, все люди сволочи!.. Дай закурить!

– Ты сначала выслушай, что случилось! – Васька плеснул в свою кружку пару булек, выпил и стал рассказывать об отце.

Девчонка слушала, подливала себе, добрела, потом расплакалась, растирая по лицу пьяные слезы.

– Думала, нарочно бросили!

– Зачем нам тебя бросать с добытым орехом?

– Думала, сестра заказала. Я ей жизнь портила. Она красавица, а я уродина! Это справедливо, да?

– Кто тебе сказал, что ты уродина? Трезвая очень даже ничего. – Васька попытался утешить разговорившуюся девицу. Она зарыдала громче и отчаянней, уткнувшись ему в плечо. Язык ее заплетался, она быстро опьянела и стала моститься ко сну. За стенами темнело.

«Вот и славно!» – подумал Васька, зажег керосиновую лампу, вышел, умылся у ручья. Ныли ноги, ныла спина стертая рюкзаком. В избе было прохладно. Он пожевал принесенного хлеба, запил холодным отваром глухаря, раскинул матрас, укрылся одеялом и с удовольствием вытянулся после трудного дня, радуясь тому, что все его заботы кое-как уладились.

Лиза разбудила его при первых признаках рассвета в оконце. Она уже приложилась ко второй бутылке, была весела, насмешлива и желала поговорить.

– Очухался, Халбанур! Отчего тебя так прозвали?

– История давняя и глупая! – зевая, потянулся Васька. – Когда-нибудь расскажу.

– Чудные вы с отцом! Отчего вчера пьяную не трахнул? Противная, да? Четвертый месяц с вами, и хоть бы что. Знаю, некрасивая. Противная, да?

– Я одну по пьянке трахнул, до сих пор деньги с меня тянет! – отмахнулся Васька, не желая вступать в скользкий, хмельной разговор.

– Знаю! В деревне говорят, чужой дочке лучше родного отца, а я своего и не видела. А от меня не хочешь ребенка?

Слова эти так напомнили Ваське пьяные перебранки матери с отцом, что он невольно скривился и мотнул головой, но надо было что-то ответить и при этом не обидеть.

– Был бы рад и двойне, но чтобы зачаты и выношены по трезвянке. Не так!.. Может, хватит, с утра на старые дрожжи? – Кивнул на початую бутылку.

– Четвертый месяц в лесу, как кикимора, в обнимку с Тузей… Душа просит веселья. – Девка явно подначивала Ваську.

Он понял, что завтрака не дождется, растопил печку, поставил чайник, вышел осмотреть хозяйство и резко остановился возле ларя, срубленного отцом. Его бревна были подогнаны так, что в щели не могли пролезть