Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

– Видел издали, мигом… Тощий, на пацана похож, – вспомнив Крысу, пожал плечами. – И добавил: – Видел только со спины.

Участковый вытянул из папки три фотографии мужчин: фас и профиль. Васька сразу узнал картежника-стрелка по худощавому лицу, тонкому носу и длинной шее, подумал: «Скажу, затаскают!» Неуверенно покачал головой:

– Говорю же, со спины только видел.

– Ну, а кто из них больше похож?

– Пожалуй, этот! У этого шея короткая, – ткнул пальцем, – у этого голова большая.

– Этот самый бежал из СИЗО, и его видели в соседней деревне. Возможно, скрывается в наших местах.

– И за что упрятали? – равнодушным тоном спросил Васька.

– За убийство!.. Рецидивист. Встретишь – мочи.

– Ага! – зловеще усмехнулся Васька. – Тебе звезда на погоны, мне что?!

– Тогда он тебя замочит за пару сухарей… Распишись, – подвинул наполовину исписанный лист.

– Под расстрельную статью подводишь, начальник?! – язвительно ухмыльнулся отец.

– Расстрелы заменили пятнадцатью годами, – мимоходом ответил участковый. – Теперь права человека соблюдают в соответствии с международными нормами.

– А еще что поменяли по международным нормам? – язвительно хмыкнул Волчатник.

– 121-ю отменили.

– И что, теперь пидорам полная воля?

– Получается так! Тоже люди.

– То коммуны, то колхозы, то совхозы и укрупнения, и все-то нашей власти не так, – заворчал отец при насмешливом молчании милиционера. – Теперь, значит, решили сделать из страны козлятник?!

– Был в заключении? – строго спросил участковый.

– Служил срочную в учреждении исполнения наказаний!

– Значит, тоже мент?! – со крытой насмешкой, заметно теплей спросил милиционер.

– Бывший!

– Бывших не бывает!

Не слушая шутливой перебранки, Васька прочитал исписанный лист, расписался. Участковый отдал ему паспорт и, не прощаясь, вышел.

– Тот? – спросил отец.

– Он! – ответил Васька. – Надо ехать за орехом, избу соседа проверить.

– Надо! – согласился отец. – Но не одному.

– Как одному? Коней без присмотра не оставишь. Из тебя какой помощник? Тогда с кем?

Разговор прервал топот на крыльце. Вошла почтальонка Люся с сумкой на животе, за руку, чуть не волоком втянула за собой Лизу со следами похмелья в лице. Та вскинула мутный взгляд на Ваську, стыдливо всхлипнула:

– Прости, Вася! – И разрыдалась: – Так хорошо жили! Увези меня?! Нельзя мне здесь.

– Сколько она у вас взяла? – строго, но ласково, как клекот родничка, спросила почтальонка, ни взглядом, ни улыбкой не показывая, что их с Васькой связывает не только отцовская пенсия. А у него от ее голоса заныла душа.

– Пустяки! – с пониманием усмехнулся отец. – Дал на хлеб, крупы. Она нам порожний борщ сварила, вкусней, чем со свининой.

Почтальонка отпустила руку сестры, полезла в сумку за ведомостью и деньгами пенсии. Когда почтальонка ушла, Лиза виновато присела в угол.

– Вася! Я даже похмеляться не буду! – виновато шмыгнула носом.

– Да уж это мы знаем, что такое сто грамм с утра. Потом неделю не догонишь, – хмыкнул отец. – Видать, судьба! – вздохнул и, помолчав, добавил: – С ней и поедешь.

Острая, чешущаяся боль в спине, тыкающая шилом при неосторожных движениях, менялась на тупую, постоянную. Васька умылся, звякая соском умывальника, оделся, налил в миску вчерашнего борща.

– Отлежись! – указал Лизе на неприбранный топчан. – И поедем домой.

От завтрака она отказалась, послушно улеглась в одежде поверх одеяла.

Между тем в селе спорили и толковали о молодых студентах-агрономах, собравших неслыханный урожай. Завистливые селяне спохватились о старой конюшне, покрытой полуметровым слоем испревшего навоза. Не остались в стороне и конторские сидельцы, завопившие вдруг, что старая конюшня – традиционное место детских игр и там надо построить детскую площадку. Громче всех разорялся бывший землемер, вспоминая свое детство на конюшне.

Трудяги и середняки агрономов защищали, пьяницы и богатеи осуждали и злословили. Но молодые специалисты оказались людьми грамотными и предусмотрительными, правильно и своевременно выправили все документы. Дело дошло до суда. Отобрать землю у них не смогли, но кровушки попили и нервы помотали.

Гудело село и от другой нежданной новости: клуб закрыли, полуразрушенное здание бывшей церкви передали молодому бородатому попу, на которого удивленно глазели селяне и пугливо шарахались дети. Особо недовольные закрытием клуба донимали председателя сельсовета, уставшего от перемен и ждавшего замены. Он раздраженно отвечал, что дело решено на высоком уровне, бузить бесполезно, кому нужен клуб – стройте сами. Председатель ждал перевыборов, спокойной жизни на пенсии, да вот беда – подходящего кандидата на его выборную должность не было: выдвигали же себя самые подлые людишки, ненавидимые селянами.

Иван Волчатник, узнав о закрытии клуба, злорадно посмеялся:

– Клуб им подавай! Бум-бум! Одно и то ж, будто сваи забивают. Мериканшшына хренова. Может, потише будет?! Мой прадед колокол заташшыл на нашу церкву. Знаменитым помер. Дед ходил молиться в лес – попов сильно не любил. Мать всю жизнь молилась и теща. Да вот ведь тещу отпеть не получилось. Ты спроси-ка молодого попа – не поздно ли? Отец до войны – ни в Бога, ни в черта. На войне, наверное, все верят. По себе знаю, когда смертушке в глаза-то заглянешь, про Бога вспомнишь.

Васька пообещал отцу поговорить с попом, но в спешной суете осени сделать этого не смог и попросил соседку Машу. Он достал лошадей: свою кобылку неохотно, но дал Дачник под скидку на орех, Федька – жеребца, несмотря на вопли жены. На рассвете Васька с Лизой стали седлать лошадей. Кобылка радовалась хозяину и все норовила ткнуться мокрыми губами в его щеки. Лиза тоже радовалась возвращению в тайгу. Он посадил ее на кобылу, с недоумением поглядывавшую на любимого хозяина, сам сел на жеребчика. Приторочил к седлам мешки с продуктами, и они двинулись знакомой тропой к зимовью. Жеребец, хоркая, быстрым шагом бежал впереди, то и дело стараясь перейти на тряскую рысь. Васька морщился от боли, сдерживал его. Кобылка с Лизой поспешала за ними.

Октябрь выдался ласковым. Снежок выпадал уже несколько раз, но вскоре таял и оставался только в тени. День был солнечным, суетились пташки, изредка гудела дурная, сонная муха, перегревшаяся на солнцепеке. Только в одном месте конную тропу завалила упавшая ель. Превозмогая боль, Ваське пришлось помахать топором, чтобы убрать дерево с пути. Лиза пыталась помогать ему, когда он отдыхал, но лесоруб из девки был плох, и она сидела на пне, улыбалась ласковому осеннему солнцу. Оседланные лошади гулко щипали поникшую траву и позвякивали уздечками.

Наконец, ель была убрана, всадники сели в седла и на закате дня услышали заливной лай Тузи.

– Живой! – чуть приметно, одними уголками глаз улыбнулся Васька. – А ты боялась.

Вскоре они были в зимовье. Изба цела, орех не тронут. Васька расседлал лошадей, Лиза завела их в конюшню, подбросила свежего, душистого сена, дав выстояться, сводила на водопой.