История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

Подобные примеры – когда сверхбогатые люди подкупают политиков, политики берут взятки или вымогают их, благодаря чему становятся богатыми, – к сожалению, в изобилии встречаются в западных обществах прошлого и настоящего. Следует подчеркнуть, что в последние десятилетия некоторые сегменты гражданского общества обеспокоены подобными явлениями в связи с растущей концентрацией экономических ресурсов в руках немногих. Точно так же, как появление личных состояний беспрецедентного размера подпитывает беспокойство по поводу того, что все больше сверхбогатых людей могут решить лично баллотироваться на высшие государственные должности (со всеми вытекающими из этого рисками, как показано в предыдущем разделе), растут опасения, что профессиональные политики становятся все более послушными воле богатой элиты45. Согласно одному из исследований, размер богатства миллиардеров, имеющих политические связи, с 1980-х по 1990-е годы в мире удвоился и в 1996 году составлял по меньшей мере 11 % от общего богатства миллиардеров, но фактическое количество может быть гораздо выше46. Условия, сложившиеся во многих бывших коммунистических странах Европы, привлекли особое внимание ученых, и было проведено значительное количество исследований политических связей так называемых олигархов, которые после падения Берлинской стены в 1989 году быстро получили контроль над ранее принадлежавшими государству предприятиями. Как с поразительной прямотой сформулировал российский нефтяной магнат Владимир Евтушенков в 2014 году, когда его обвинили в отмывании денег: «Размер вашего бизнеса должен соответствовать размеру вашего политического влияния. Если ваше политическое влияние меньше, чем ваш бизнес, у вас его отнимут. Если ваше политическое влияние больше, чем ваш бизнес, значит, вы политик»47.

Евтушенков имел в виду специфический российский контекст; тем не менее его слова являются еще одним примером того, как сверхбогатые могут прийти к рационализации (корыстного) приобретения политического влияния. В соответствии с этой логикой, для того чтобы добиться успеха, нужна политическая поддержка, чтобы преодолеть сопротивление «системы», будь то юридически-институционального или социально-экономического характера. Этот аргумент негоден по многим причинам, включая тот факт, что, эксплуатируя политическую систему таким образом, человек просто ухудшает ее, что также может иметь негативные экономические последствия для сообщества48.

Согласно определению Шумпетера, представленному в главе 4, предприниматель – это человек, способный преодолеть сопротивление инновациям, но Шумпетер не причислял коррупцию к предпринимательскому инструментарию; обсуждая важность предпринимательского «созидательного разрушения», он не имел в виду разрушение демократических институтов, то есть именно тех институтов, которые необходимы для обеспечения равных условий игры, в которых (теоретически) у каждого есть возможность добиться успеха и разбогатеть. Предприниматель, который не может преодолеть сопротивление, играя по правилам, и вместо этого пытается обойти препятствия, покупая политическую поддержку, может разбогатеть, но при этом не стать хорошим предпринимателем. Следовательно, такие люди не заслуживают той героизации и романтизации, которую сегодняшние западные общества, готовы обеспечить любому сверхбогатому индивиду, который «сделал себя сам»49.

Пример восточноевропейских олигархов – серьезный повод с осторожностью отнестись к заявлению, которое иногда делают подавшиеся в политики западные сверхбогатые, а именно, что они не будут использовать политическую власть для обогащения, поскольку они уже и так непомерно богаты и устоят перед искушением кражи у общества (которое якобы сильно у политика с более скромными средствами). Напротив, при определенных условиях выход на политическую арену может восприниматься как простой способ решить свои финансовые или производственные трудности или преодолеть барьеры, препятствующие дальнейшему обогащению. Как было показано в предыдущем разделе, Сильвио Берлускони за период нахождения у власти значительно увеличил свое состояние, и ходили упорные слухи, что заняться политикой он решил, чтобы спасти свою холдинговую компанию от банкротства. Тем не менее в 2000 году он заявил: «Большинство людей знают, что если самый богатый человек в Италии хочет управлять страной, то это не потому, что он хочет стать еще богаче, а потому, что он хочет полного доверия, привязанности, любви и уважения народа»50. Мы не должны спешить с выводами, ведь Берлускони ни разу не был осужден за эпизоды, связанные с финансовыми трудностями Fininvest, или какую-либо иную деятельность. Мы должны непредвзято относиться к мотивам сверхбогатых, решивших заняться политикой, но мы не должны закрывать глаза на многочисленные способы, которыми их политическое влияние позволяет им изменить систему в свою пользу, в том числе путем коррекции институциональной структуры в определенных направлениях, например лоббированием выгодной богачам налоговой системы.

Политика и налогообложение

Как ветер переносит песок с одного места на другое, так богатство Флоренции переходит от бессильных к могущественным гражданам под видом налогов на военные нужды51.

Так флорентийский хронист XV века Джованни Кавальканти обвинил свой город во внедрении фискальной системы, направленной на благо наиболее (политически) влиятельных граждан. Без сомнения, он писал отчасти под действием личной обиды, ведь его Istorie Fiorentine («Истории Флоренции») были написаны в тюрьме, куда Кавальканти попал за неуплату причитающейся ему части чрезвычайных налогов для финансирования войны против Милана. Тем не менее историки с ним согласны: в целом налоговая система Флоренции эпохи Возрождения была «вопиюще регрессивной по любым современным стандартам»52, то есть она системно благоприятствовала самой богатой части населения и особенно (как многозначительно указал Кавальканти) тем членам богатой элиты, которые были наиболее политически влиятельными. Хотя распределительное воздействие доиндустриального налогообложения лишь изредка становилось объектом специальных исследований, представляется несомненным, что в позднем Средневековье и Новом времени налоговые системы Запада были регрессивными. Доказательством тому служат налоговые привилегии, предоставляемые части населения (в основном знати), относительно более высокое налоговое давление, оказываемое на сельских жителей властной городской элитой, и широкое распространение косвенного налогообложения потребления, которое всегда ставит в невыгодное положение тех, кто вынужден тратить весь свой доход, чтобы достичь минимального стандарта социальной приемлемости или даже просто выжить. С учетом этих и других составляющих бюджетной регрессивности, недавнее исследование Венецианской республики показало, что примерно в 1550 году общая эффективная налоговая ставка (то есть процент дохода, используемый для уплаты налогов центральному государству) составляла 3,9–4,4 % для самых богатых 5 %, но постепенно росла по мере продвижения вниз по социальной лестнице, достигая 5,4–6 % для 10 % беднейших слоев населения. Это приводило к существенной разнице, особенно если учесть, что оценка относится к обычному (ежегодному) налогообложению. В последующие столетия разница между ставками, влияющими на крайние точки распределения доходов, увеличивалась пропорционально увеличению бюджетного давления на душу населения: к 1750 году общая эффективная налоговая ставка для 5 % самых богатых составляла 6,6–7,6 %, в то время как 10 % самых бедных платили 9,3–10,3 %53.

Как указывалось в главе 2, увеличение (регрессивного) налогообложения на душу населения, вероятно, значительно способствовало все более высокой концентрации богатства, характерной для Европы раннего Нового времени. Этот процесс был описан как для стран с процветающей экономикой (Голландская республика), так и для тех, которые