История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

точки зрения легко понять, почему во время чрезвычайной ситуации с COVID–19 усилилась критика в адрес сверхбогатых, за которыми закрепился имидж спекулянтов, являющихся частью проблемы, а не решения. Это лишний раз подтверждают настроения среди самих сверхбогатых: некоторые из них во время пандемии организовались в группу и запустили международную кампанию In Tax We Trust («Мы веруем в налоги») с заявленной целью восстановления доверия к демократическим институтам (которые в противном случае могли бы считаться проводниками приказов богатой элиты) и к самим богатым как полезной и продуктивной компоненте общества. Как разъясняет это движение в своем манифесте, «основой сильной демократии является справедливая налоговая система. Честная налоговая система»71. Поведение сверхбогатых во время COVID–19 и других недавних кризисов более подробно рассматривается в следующей главе.

Глава 11

Богатые в кризисные времена. От Черной смерти до COVID–19

Крупные кризисы затрагивают все социально-экономические слои общества. Однако воздействие на разные группы людей может быть очень неравномерным. Во время определенных кризисов богатым, как и всем остальным, есть что терять; в конце концов, во время эпидемии чумы никто не находился в полной безопасности. В иных случаях – например, во время сильного голода – доступ к ресурсам защищал их от наихудших последствий, а некоторым даже позволял значительно увеличить свое богатство. В ходе кризисов прошлого против богатых неоднократно выдвигались обвинения в спекуляции, продолжают они звучать и сегодня. Во время последней пандемии, вызванной COVID–19, они были озвучены многократно. Однако можно задаться вопросом, насколько обоснованны эти подозрения, не влияет ли на имидж богатых как класса плохое поведение или просто удача небольшого их меньшинства. Данная глава посвящена богатым во времена кризисов; мы рассмотрим как ситуации, в которых богатые люди могут стать жертвами, так и кризисы, в которых у богачей появляются неплохие возможности извлечь выгоду даже из страшных катастроф. Как будет показано ниже, некоторые специфические виды кризисов (голод или даже войны), как правило, относительно благоприятны для богатых, в то время как, например, крупные финансовые кризисы наносят им серьезный урон. Безусловно, существуют различия как на индивидуальном уровне (даже если ограничить рамки рассмотрения только богатыми, все кризисы порождают как победителей, так и проигравших), так и между конкретными историческими кризисами данного рода. Черная смерть, несомненно, затронула богатых сильнее, чем COVID–19, не только в абсолютном выражении, что очевидно, учитывая совершенно разные показатели смертности от двух пандемий, но и в относительном, то есть по сравнению с остальным обществом. Аналогичным образом, Великая депрессия, начавшаяся в 1929 году, по-видимому, имела более длительные негативные последствия для состояний богатых, чем Великая рецессия 2008–2009 годов и последовавший за ней кризис государственного долга. Так что мы вправе задаться вопросом, не улучшили ли богатые за последние десятилетия не только свое относительное положение с точки зрения доли в общем богатстве, но и свою относительную устойчивость к невзгодам. Это также ставит под сомнение социальную роль, которую, как полагает древняя культурная традиция, богатые должны играть во время кризисов, – роль, которую они, возможно, все более неохотно исполняют именно потому, что они (или по крайней мере те, кто находится на самом верху иерархии богатства) теперь лучше защищены от негативных последствий кризисов любого рода.

Богачи и чума. Бум или спад?

Среди самых серьезных кризисов доиндустриальных времен эпидемия «черной смерти» в 1347–1352 годах выделяется тем, что в отношении нее у нас имеются самые убедительные доказательства значимых «эгалитарных» последствий. Как мы помним из главы 2, эпидемия чумы привела к длительному снижению имущественного неравенства по всей Европе, в том числе в таких процветающих и экономически развитых регионах, как Центральная и Северная Италия. В городах Пьемонта, Тосканы и Южной Франции наблюдаемое снижение доли богатства 5 % самых богатых составило минимум 8–10 %, максимум 20–25 %, а в доле богатства верхнего 1 % – примерно от 5 до 14–18 %. В сельских районах Тосканы спад был сопоставимого масштаба: так, например, верхние 5 % потеряли контроль почти над 9 % общего богатства в Санта-Мария-Импрунета и над 16 % в Поджибонси. В целом по Германии в период с 1350 по 1400 год доля богатства верхних 5 % уменьшилась более чем на 4 %, а 1 % самых богатых – почти на 3 %. Данное сокращение было бы заметнее при сравнении с докризисной ситуацией. Снижение доли богатства самых богатых процентилей населения сопровождалось еще более заметным снижением представленности богатых (определяемых по признаку превышения в 10 раз медианного показателя по богатству) – от одной трети до двух третей в зависимости от региона1.

Богатство, утраченное богатейшими слоями, стекало вниз по социальной лестнице, достигая даже бедных, чье относительное положение на какое-то время стало наилучшим за несколько веков и оставалось относительно хорошим в течение довольно длительного времени. Это было отчасти связано с нехваткой рабочей силы (пандемия уничтожила около половины населения Европы и Средиземноморья), что давало работникам преимущество в переговорах о повышении заработной платы и улучшении общих условий труда. В Англии, например, после пандемии доля домохозяйств, которые не могли позволить себе «респектабельную корзину» потребительских товаров, сократилась примерно с 40 %, типичных для предыдущих десятилетий, до менее чем 20 % к 1381 году, что, безусловно, сделало бедность не такой острой социальной проблемой. Недавние исследования подтвердили этот «благоприятный» для бедных сценарий еще и с точки зрения социально-экономической мобильности.

Подняться по уровням иерархии богатства, вероятно, после эпидемии было легче, чем в любой другой период Средневековья и Нового времени. В Тоскане, единственной части мира, по которой на данный момент имеются достоверные количественные данные в отношении этого процесса, доля домохозяйств, которым удалось значительно улучшить свое положение (измеряемая как изменения между квинтилями распределения богатства), за годы сразу после чумы увеличилась на 30–40 %. С середины 1360-х годов социально-экономическая мобильность начала понемногу снижаться, но всплеск мобильности, вызванный эпидемией, был заметен даже через два поколения после этого события. В других частях Италии и Европы это могло продолжаться дольше, параллельно с более длительным выравнивающим воздействием на имущественное неравенство, которое наблюдалось, например, в Северо-Западной Италии (Савойя/Пьемонт) и в Германии2.

Не приходится сомневаться в том, что в целом Черная смерть была той редкой катастрофой в истории Запада, которая принесла относительную выгоду тем из выживших, кто имел относительно скромное происхождение. Хотя распространенное мнение, что пандемия положила начало «золотому веку труда», возможно, является преувеличением, мало кто из ученых возьмется отрицать, что «улучшение условий жизни низших слоев наемных работников было заметной чертой экономики позднего Средневековья» и что это было следствием прошедшей эпидемии3. Необходимость предлагать рабочим лучшие условия труда вынудила экономическую элиту щедрее делиться благами постпандемических лет, когда оскудевшие было ресурсы вдруг стали избыточными, что позволило значительно увеличить объем продукции на душу населения. Правящие элиты пытались сопротивляться, о чем свидетельствуют