История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

нам все равно пришлось бы рассмотреть, укрепили ли богатые за этот период свою власть над политической системой, что само по себе (то есть независимо от предполагаемых последствий для экономического роста) было бы неприемлемо, поскольку противоречит идеалу политического равенства, характерному для современной демократии.

Налоговая реформа, о которой идет речь, включающая упрощение подоходного налога с физических лиц (со значительным снижением верхних ставок) и значительное сокращение или даже отмену налога на наследство, была одним из основных направлений правых политических платформ примерно с 1980-х годов. Она была выдвинута Рональдом Рейганом в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании64. В Италии подобную политику отстаивала правоцентристская коалиция, начиная с успешной кампании Сильвио Берлускони в 1994 году, когда он предложил заменить относительно прогрессивный подоходный налог с физических лиц фиксированным налогом примерно на уровне 30 %. Находясь у власти, Берлускони согласился на гораздо более скромную налоговую реформу, которая, однако, снизила прогрессивный характер налогообложения в Италии (обратите внимание, что единый налог по сей день остается постоянным предложением итальянских правоцентристских партий, хотя с 2022 года заявленной целью является значительно более низкая ставка в 23 % или даже 15 % в самом экстремальном варианте предложения). В США налоговая реформа Дональда Трампа 2017 года также изменила структуру подоходного налога с физических лиц таким образом, что в выигрыше оказались люди с наибольшими доходами, и значительно увеличила порог освобождения от налога на недвижимость с 5,6 до 11,2 миллиона долларов (эти и другие меры вводились как временные, но, в принципе, возобновляемые, – сроком до 2025 года, очевидно, для того, чтобы избежать обструкции демократов)65.

Когда сверхбогатый глава государства или правительства выступает за налоговую реформу в интересах богатых, подозрения относительно его мотивов неизбежны. Но в большинстве случаев сами богатые не баллотируются на должность, а пытаются влиять на политику гораздо менее прямым способом. Они могут финансировать политические кампании, аналитические центры, инициативные группы или движения протеста против конкретной политики или даже прибегать к незаконным методам, таким как подкуп политиков (см. предыдущий раздел). Способы, с помощью которых осуществляется такая деятельность по укреплению влияния, различаются в зависимости от конкретных политических и социальных систем, а кроме того, политическое влияние больших денег может быть использовано для поддержки противоположных политических платформ. Как и у всех людей, выбор и предпочтения богатых формируются их личными убеждениями и идеологиями, поэтому не факт, что они будут настаивать на политике, направленной на то, чтобы сделать их еще богаче, точно так же, как многие люди со скромными средствами поддерживают политические коалиции избирательными программами в интересах богатых.

Исследование, проведенное в Германии в 2005–2014 годах, подтвердило, что политические взгляды богатых на индивидуальном уровне неоднородны, но в среднем они придерживаются более правых взглядов по сравнению с населением в целом (особенно в отношении экономической политики), и эта тенденция усиливается по мере продвижения вверх по лестнице благосостояния. То же исследование показало, что богатство, как правило, формирует политические установки индивидов в гораздо большей степени, чем доход66. В целом исторические свидетельства того, что наиболее богатые люди склонны к правым и правоцентристским политическим позициям, довольно убедительны. Например, в США 73 % самых богатых американцев, родившихся в XIX веке или на рубеже XX, были республиканцами и только 24 % – демократами. Это помогает объяснить, почему в 1980-х годах кампании республиканцев значительно превосходили кампании демократов (с перевесом в два к одному на выборах в Конгресс), хотя к началу XXI века разрыв значительно сократился67. Но даже когда пожертвования противоположным политическим лагерям компенсируют друг друга, работа политической системы меняется в опасную сторону, поскольку нельзя ожидать, что мнение обычного избирателя будет иметь такой же вес, как мнение самых щедрых жертвователей68.

Учитывая сложность вопроса и его откровенно непрозрачный характер, лучшее, что мы можем в настоящее время сделать, – это оценить работу политических систем в последние годы по их результату, которым стало внедрение радикальных бюджетных реформ. Следует признать, что эта новая политика получила распространение отчасти благодаря подражанию харизматичным новаторам (Рейгану и Тэтчер) в контексте идеологического (и в какой-то степени научного) отхода от определенных практик, таких как, например, микроуправление налоговыми рамками или введение очень высоких налоговых ставок. Этот процесс, в который вовлечены и левые политические силы, имеет множество связей с распространением инноваций в финансовом регулировании, описанных в главе 569. Однако представляется весьма вероятным, что недавние налоговые реформы также обусловлены более сильным влиянием богатства на политику в сочетании с растущей взаимоувязанностью политической и экономической власти, о которой говорилось выше.

Последний, может быть, вопрос – почему многие богатые люди так противятся идее уплаты значительных налогов? Ответ мог бы показаться очевидным, если бы не тот факт, что относительно немногие среди богатых и, возможно, особенно среди сверхбогатых, объясняют отсутствие у них энтузиазма по поводу налогообложения следствием банальной и незамысловатой жадности. Они больше выражают неверие в способность государственных институтов решать серьезные социальные проблемы. Вот почему даже у более социально сознательных людей из числа сверхбогатых может возникнуть соблазн вложить большую часть средств в филантропические начинания, вычтя его из налогообложения (см. главу 9). В конце концов, как утверждают многие сверхбогатые, они и так платят налогов гораздо больше в абсолютном выражении, чем кто-либо другой. Такой аргумент мог бы прозвучать прямо из уст венецианского патриция XVII века, если бы не тот факт, что патриций не чувствовал себя обязанным приводить какие-либо обоснования своего привилегированного финансового режима. Подобный ход рассуждений может привести современного сверхбогатого человека к выводу, что перед лицом правительства, воспринимаемого одновременно как хищническое и неумелое (как ни странно, тем более хищническое и неумелое, поскольку оно не является прямым выражением элиты богатства, что имело бы место в настоящей патрицианской республике), уклонение от уплаты налогов в какой-то мере морально приемлемо. Такое отношение может объяснить, почему недавние оценки «скрытого богатства» очень богатых людей основаны на идее массового уклонения от уплаты налогов. Предполагается, что в Великобритании, например, с конца XIX века до 2016 года богатые династии скрывали более трети совокупного состояния70.

Уклонение от уплаты налогов подлежит однозначному осуждению. Однако для наших целей выделение (возможных) моральных недостатков богатых далеко не так актуально, как мысль о том, что, пытаясь противостоять налогообложению, в том числе путем воздействия на налоговую систему, они фактически подрывают свой социальный статус. Как мы уже выяснили, в западной культуре место богатых в обществе изначально обосновывалось тем, что они позволяли обществу извлекать выгоду из своих частных ресурсов, в первую очередь не своей благотворительностью, а готовностью платить налоги, когда обществу срочно требовался доступ к дополнительным ресурсам. Как правило, это имело место во время крупных кризисов, таких как войны, голод и серьезные эпидемии. С этой