История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

находились в состоянии стагнации, включая саму Венецианскую республику с середины XVII века. По словам Кавальканти, война действительно способствовала этому процессу: растущая стоимость ведения войны, хотя бы для защиты своей территории, оправдывала повышение налоговых ставок, которые увеличивали возможность фискальных систем содействовать дальнейшей концентрации экономических ресурсов54. Способ использования этих ресурсов, включавший помимо военных расходов обслуживание государственного долга (который сам накапливался главным образом из-за поспешного сбора средств на войну), способствовал еще большему усилению неравенства. «Социальные расходы», потенциально снижающие неравенство, были минимальными: от 0,1 до 0,5 % годового бюджета Венецианской республики на протяжении XVII века, в то время как военные расходы и обслуживание государственного долга обычно находились в диапазоне 40–60 % и 15–40 % соответственно55.

Если сосредоточить внимание на политической стороне этого процесса, то можно выделить еще два аспекта. Во-первых, можно задаться вопросом, как система, которая, по-видимому, систематически угнетает беднейшие слои, совместима со стабильностью. Чтобы ответить на него, нужно понимать, что доиндустриальные европейские общества воспринимали себя как структурно неравноправные, что позволяло некоторым различиям в обращении оставаться почти незамеченными56. В таком культурном контексте считалось справедливым, что богатые платят в абсолютном выражении бо́льшие суммы налогов, чем бедные, из-за своих гораздо более высоких финансовых возможностей (в Венецианской республике около 1550 года 5 % самых богатых уплачивали 47–49 % объема налогов, а к 1750 году эта доля увеличилась до 58–59 %), и тому факту, что в пропорциональном выражении они платили меньше, уделялось уже не так много внимания57. Кроме того, есть разница между формальным владением экономическими ресурсами и фактическим доступом к ним: по мере того как самые богатые сосредоточивали в своих руках все больше и больше ресурсов, им также приходилось возвращать все большее их количество посредством благотворительности в нижние части пирамиды богатства, чтобы избежать массовых страданий и голода (а значит, беспорядков и насилия в отношении богатых). Наконец, предполагалось, что во времена острого кризиса богатые будут вкладывать свои частные ресурсы в общественные нужды: чтобы богатые могли должным образом выполнить свою функцию общественных «денежных амбаров», по выражению тосканца XV века Поджо Браччолини, а во времена богатых урожаев эти амбары необходимо пополнять. С этой точки зрения регрессивная налогово-бюджетная система функционировала в соответствии с определенной формой социальной и политической организации58.

Тем не менее не стоит полагать, что такая налоговая система создавалась для того, чтобы наилучшим образом служить интересам общества. Было бы правильнее сказать, что она была совместимой с правильным функционированием и выживанием государств с крайне неравномерным распределением экономических и политических ресурсов – государств, которые, однако, гарантировали каждому (большую часть времени) доступ к предметам первой необходимости в качестве обязательного условия для достижения социальной и политической стабильности. Второй момент, который необходимо подчеркнуть, заключается в том, что регрессивные фискальные системы, распространенные по всей доиндустриальной Европе, во всех их местных вариантах, были предназначены для систематического получения преимуществ политической элитой, которая веками их оттачивала и которая все больше пересекалась с элитой богачей. Возможно, это было более очевидно в таких патрицианских «республиках», как Венеция или Голландия. Тем не менее, как мы помним из первых разделов этой главы, по всему Западу богатые постепенно укрепляли свою власть в политике наряду с распространением парламентских институтов, что продолжалось вплоть до XIX века, когда появились протодемократии, где богатство было типичным условием для получения полных политических прав. Таким образом, в некотором смысле американские революционные лидеры и политики были недалеки от истины, когда утверждали, что высокий уровень экономического неравенства в Европе был продуктом политики властей: он, безусловно, был в том числе продуктом определенных политических и институциональных рамок, но это произошло потому, что эти рамки на протяжении многих веков формировались богатыми элитами.

Как упоминалось в предыдущем разделе, к концу XIX века американские политики изменили свои взгляды на истоки экономического неравенства. Хотя приверженность «малому правительству», в отличие от других западных стран, в американской политике сохранилась, сегодня мало кто стал бы утверждать, что более высокие налоги всегда способствуют росту неравенства. Напротив: поскольку мы привыкли к налоговым системам, которые являются или должны быть прогрессивными, мы склонны забывать, что прогрессивные налоговые системы являются относительной новинкой в истории человечества. На Западе переход от общей регрессивной к общей прогрессивной фискальной системе произошел в период с конца XIX по начало XX века. В то же время увеличились социальные расходы и расширились функции, выполняемые правительством, что в итоге привело к появлению первых государств всеобщего благосостояния59. Как следует помнить, этот процесс также сопровождался постепенным расширением избирательного права, что было неслучайно, если учесть роль, которую сыграли мировые войны. Как утверждает политолог Дэвид Ставасейдж: «В контексте массовой военной мобилизации левые политики смогли выдвинуть новые аргументы, основанные на справедливости, в пользу резко прогрессивного налогообложения. Если необходимо мобилизовать рабочую силу, то же самое должно распространяться и на капитал»60. Конечно, в разных политических режимах ситуация могла сильно различаться: массовой мобилизации при проведении политики в интересах богатых, безусловно, можно было добиться идеологическими средствами, что очевидно в случае с тоталитарными режимами, возникшими в Германии и Италии в межвоенный период61. Все же именно в годы, непосредственно последовавшие за Второй мировой войной, в контексте почти повсеместного восстановления демократии на Западе, мы находим самые прогрессивные налоги на доходы физических лиц и самые высокие ставки налогообложения наследства в истории. Еще в 1975 году в некоторых странах (включая Италию, США и Великобританию) максимальная ставка на заработанный доход составляла 70 % или выше. Можно утверждать, что это был также период в истории западных демократий, когда богатство имело относительно ограниченное влияние на политику62.

История налогообложения самых высоких доходов уже была кратко изложена в главе 2, и в целом значение начавшегося в конце 1970-х годов сдвига в политике, в том числе налогово-бюджетной, который, по-видимому, помог запустить фазу относительно быстрого накопления богатства в руках богатейших людей и продолжается по сей день, уже много раз упоминался в этой книге. Для целей этой главы необходимо сосредоточиться на более узком вопросе: в какой степени сами богатые внесли свой вклад в направление политики в эту сторону? Он равносилен вопросу, в какой степени фискальные системы, существующие сегодня на Западе, были сформированы самыми богатыми, предположительно в угоду их собственным интересам. Нет никаких сомнений в том, что налоговые реформы последних десятилетий были выгодны тем, кто получал самые большие доходы, и владельцам самых больших поместий. Фактически обычный аргумент в защиту этих реформ заключается не в том, что они имеют желательные последствия для распределения, а в том, что они обеспечивают более быстрый экономический рост к конечной выгоде всех. В том, что это так, есть некоторые сомнения63, но, даже если принять этот аргумент,