История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

всего, во время голода (строго говоря, события, приводящего к смертности, заметно превышающей «нормальный» уровень, по причине недоедания или вызванных им болезней18) умирали в основном представители низших слоев населения. Утверждение, что богатый от голода не умрет, звучит банально, хотя он все же может умереть от вызванной голодом эпидемии (например, тифа) или порожденного голодом насилия. Во-вторых, во время такого кризиса многие богатые люди оказывались в выгодном положении не только по причине своих общих финансовых возможностей, но и огромных запасов продовольствия. Хранение личных запасов продовольствия, особенно в городах, требовало наличия складских помещений, пригодных для хранения зерна и других продуктов питания, что могло себе позволить очень небольшое количество семей. В Павии на севере Италии в конце XVI века 60 семей в частном порядке хранили 40 % всего зерна, физически доступного в городе, а в Иврее в 1613 году менее 11 % всех домашних хозяйств хранили какие-либо запасы продовольствия (зерно, бобовые или вино). Владение запасами продовольствия, хранящимися дома, будь то городской особняк или сельская вилла, и/или владение значительными земельными участками в прилегающих районах позволяло богатейшим слоям населения не только пережить кризис, но и использовать различные социально-экономические рычаги, с помощью которых недобросовестные люди могли извлекать выгоду19.

Чтобы понять, как богатый человек мог извлечь выгоду из голода за счет крестьян и мелких собственников, можно обратиться к литературному описанию середины XVI века, сделанному автором коротких рассказов из Ломбардии Джованни Франческо Страпарола. Вот как он описывает действия своего персонажа Андриджетто ди Вальсаббиа, богатого жителя Комо, во время голода:

Итак, будучи первейшим богачом и держа в закромах уйму пшеницы и другого зерна, которую ему доставляли его поместья, он никоим образом не желал продавать хлеб за деньги ни купцам, ни кому иному, а раздавал все свои урожаи бедным крестьянам и другим обездоленным. Делал он это вовсе не потому, что имел намерение помочь беднякам, но ради того, чтобы вырвать у них из рук тот или иной участок земли и тем самым увеличить свои поместья и урожаи; и он всегда норовил выбрать такое поле, которое принесло бы ему наибольшую выгоду, с тем чтобы мало-помалу подчинить себе всех в округе. Случилось так, что эти края постиг великий недород, и он был таков, что во многих местах мужчины, женщины и дети мерли от голода. По этой причине все окрестные крестьяне, и с равнины, и с гор, стали обращаться за помощью к Андриджетто, и кто отдавал ему клочок луга, кто – леса, а кто и возделанной пашни и взамен уносил пшеницы или какого другого зерна, сколько кому было нужно, и такое множество просителей отовсюду устремлялось в дом Андриджетто, что казалось, будто там отмечается юбилейный год20.

Поведение Андриджетто, вымышленного персонажа, полностью соответствует тому, о чем неоднократно писали историки, основываясь на имеющихся свидетельствах. В раннее Новое время крупные землевладельцы в Европе систематически использовали голод для расширения своих владений. Французский историк Эммануэль Ле Руа Ладюри в своей классической книге о крестьянстве Лангедока с XV по начало XVIII века описал это как своего рода «естественный отбор», который, как правило, благоприятствовал крупнейшим землевладельцам, что приводило к постепенной концентрации земли у небольшого количества хозяев21. Другие историки использовали концепцию «пролетаризации», подразумевая процесс, в результате которого все большая часть европейского населения теряла контроль над средствами производства и была вынуждена продавать свою рабочую силу, чтобы выжить. Пролетаризация, как правило, происходила волнами именно потому, что она была связана с демографическим давлением и провоцировалась крупномасштабными кризисами, наиболее заметными из которых были общеевропейские вспышки голода – самые ужасные прокатились в 1590-х и 1690-х годах22. Современники (такие как Страпарола) в целом заявляли о своем отвращении к такого рода спекуляциям, хотя в какой-то степени это было просто проявлением добродетели. В сельской местности мало что можно было сделать, чтобы защитить страдающих от голода крестьян от тех, кто стремился лишить их собственности (и, возможно, столкнуться с толикой социального презрения со стороны их сверстников). С другой стороны, в городах существовали строгие правила, запрещающие спекуляцию и накопление продовольственных запасов во время кризиса, и предпринимались серьезные попытки обеспечить их соблюдение. Городские власти по всей континентальной Европе стремились сдержать наихудшие последствия голода, потому что, хотя население было готово смириться с острой нехваткой и даже голодной смертью, когда деваться было некуда (голод считался фактом жизни, точно так же, как ненадежность урожаев), – считалось недопустимым бездействие учреждений при возможности смягчить кризис или при подозрении, что некоторые (например, пекари или торговцы зерном) накапливают запасы продовольствия или устанавливают необоснованные цены. В такой ситуации угроза народного насилия была вполне реальной, и правящие элиты хорошо это понимали23.

Причина, по которой во время голода, особенно в городах, богатые часто были готовы финансировать социальную помощь, – это страх перед хлебными бунтами. Такое поведение, уходящее корнями в Античность (в Афинах «добровольные» взносы богатых, называемые эпидозисом, играли важную роль во время продовольственных кризисов24), было хорошо обосновано в христианской теологии и в сформированной ею юридической традиции. Как заявляли многие богословы-схоласты, включая Фому Аквинского: «В случаях крайней необходимости все является общим достоянием»25. В доиндустриальном аграрном обществе невозможно было представить себе состояние более крайней необходимости, чем жестокий голод, который вызывал ужасные и длительные страдания людей. Следовательно, тот факт, что богатые различными способами вносили свой вклад в облегчение тяжелого положения бедняков, не только ценился обществом, но и предполагался. В конце концов, когда, если не во время кризиса, при опустошении зерновых амбаров, богатые могли выполнять свою роль «хранилища денег», предоставляя обществу финансовые средства (в виде пожертвований или хотя бы займов) для покупки и распределения тех продуктов питания, которые можно было раздобыть, лишь импортируя их издалека? Иногда «частные» и «общественные» действия (и ресурсы) становилось трудно различать, что особенно характерно для патрицианских республик. Поучительным примером является Генуэзская республика во время голода 1590–1593 годов, когда государственные учреждения (управляемые местными богатыми патрициями) организовали коллективные действия купеческих семей города (также принадлежащих к патрициату или тесно связанных с ним), опираясь на контакты, сети и корабли, и открывали новые торговые пути для доставки зерна из Прибалтики26. Благодаря этим усилиям, начиная с декабря 1592 года, задолго до окончания кризиса в других регионах Италии, Генуя и ее владения были хорошо обеспечены зерном; только 18 января 1593 года в городской порт вошло 130 кораблей, груженных зерном. Тот факт, что затем стало возможным экспортировать излишки в другие районы с огромной прибылью для генуэзских купцов, не вызывает удивления и не меняет того факта, что основной целью инициативы для всех вовлеченных сторон действительно была помощь местному населению27.

Может показаться парадоксальным, что из всех