Глубинная психология и путь к себе. Как почувствовать смысл в жизни - Наталия Александровна Павловская

Да еще и следует уточнить: а что мы имеем в виду, когда говорим «зло»? Самая простая, кажется, формулировка принадлежит, предположительно, Платону: зло — это отсутствие добра. То есть зло — это не что-то, это отсутствие чего-то.

Впрочем, есть и другая концепция, которую можно проследить и в мистическом иудаизме, и в буддизме, и в более ранних политеистических верованиях. Согласно этой концепции, все в мире создается одновременно, зло и добро — это не какие-то разные феномены, это разные виды энергии, берущие начало в одном источнике, или одна и та же энергия, с которой можно обойтись по-разному. Словом, наша задача — не делить происходящее на «плохое» и «хорошее», а пытаться понять суть. Тем более что в повседневности, которую мы исследуем для поиска места духовности в ней, все оказывается сложнее. То, что для одного — зло, для другого — добро. Как-то один маленький мальчик спросил взрослых: «А добро — это когда все хорошие убили всех плохих?» Отличный вопрос. Наверное, нужна вся жизнь для того, чтобы искать ответ на него.

Если мы исходим из идеи «зло — отсутствие добра», получается, что как раз зло — это что-то естественное, какая-то первичная атмосфера, prima materia, в которую может быть принесено или не принесено добро. Кем? Нами, каждым из нас. Мы можем менять эту первичную среду. Это важная установка для размышлений о духовности в повседневной жизни. Полезно также признать, что для нас, как для примитивных первичных организмов, естественнее действовать исключительно в интересах выживания, не одушевляя в своем представлении другого: мешает — уничтожил, можешь распространиться и захватить что-то — распространился и захватил. Добро может возникнуть, когда появляется ощущение индивидуальности, собственное мышление, своя этика. Это более сложная ступень развития, требующая дополнительных усилий, но и приносящая радость и наслаждения, которых нет в примитивных формах жизни.

Одна моя знакомая ненавидела людей отличной от нее религиозной и этнической группы, выступала с идеями, что следовало бы установить для них более строгие правила, и на том уровне, на котором могла, притесняла таких людей. Потом (жизнь полна сюрпризов) у нее случился роман с мужчиной как раз той самой религии. Она, кажется, даже не смогла в полной мере изумиться тому, что он оказался более щедрым с ней, более сексуальным, более заботливым, чем ее муж, как уже ушла к нему и приняла его религию и обычаи. Ее убеждения за очень короткое время кардинально поменялись, но в то же время, если смотреть глубже, не поменялись вовсе: теперь она активно выступала против тех, кто притесняет эту религиозную и этническую группу, ратовала за ограничение прав притеснителей, а права и обычаи самой группы предлагала распространить шире, желательно вообще на все общество.

Это как раз пример психики уровня эволюционного выживания. В душе женщины не произошло трансформации, не было попытки вдуматься в сходства и различия разных культур, отыскать свои корни, осознать идентичность, научиться выстраивать отношения с другой, непохожей общностью людей. Женщина просто присоединялась к тем, кто обеспечивал ее большими благами. У нее часто вырывалась фраза: «Да так бы и поубивала их всех!» Сначала это звучало по отношению к одной народности, потом — к другой. К счастью, в рассматриваемом случае это были только слова, но сколько примеров знает история, когда словами дело не ограничивалось.

Вспомним хотя бы Крестовые походы. Трудно придумать что-то более абсурдное: на вооружение берут философию, суть которой — в любви к человеку, в смирении власти и гордыни, а главная цель — в трансформации своего внутреннего зла (как раз этой примитивной энергии страха и власти) в нечто более осмысленное, сложное, одушевленное. Из этого ценного для человечества метафорического текста извлекают несколько слов вроде «не мир я пришел принести, но меч» и толкуют их буквально, а затем от двух до четырех веков тратят колоссальные средства, чтобы уничтожить сотни тысяч человеческих жизней, и все для того, чтобы «все хорошие» попытались убить «всех плохих». (Есть ошибочное мнение, что походы были интересны исключительно жаждой легкой наживы. На самом деле они и участникам несли разорение: например, известно, что для участия в Первом крестовом походе рыцарь должен был вложить средства, соответствующие доходу от его владений за четыре года.)

Похожая история, когда стремлением к добру оправдывают зло, описывается в романе Достоевского «Бесы». Петр Верховенский, главный идеолог процесса якобы возрождения Великой Руси, высказывает свою идею: сделать как можно хуже, чтобы потом стало как можно лучше. «Мы провозгласим разрушение… почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! <…> Мы пустим пожары… <…> Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам…»[16]

Одним из самых символичных героев этой идеологии выступает Алексей Кириллов. Его душа стремится к понятному и очень даже христианскому внутреннему деланию opus magnum: стараться в своей жизни уподобиться Богу. Как он сам признает, он любит детей, жизнь и чувствует себя очень счастливым человеком. «Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив», — говорит он, между прочим, очень ценную мысль[17]. В процессе своего уподобления божественному Кириллов выбирает право быть человекобогом (а не богочеловеком, как Христос), что значит для него иметь право остановить свою жизнь по своему усмотрению. «Жизнь есть, а смерти нет совсем», — объясняет он Ставрогину[18]. Кириллов, как он говорит, «чувствует мысль»: по его ощущению, и убить — добро, и отказаться от убийства — добро. Постичь Бога для него — значит отказаться от идеи Бога. «Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет Бог»[19]. Такая буддистская недвойственность.

Только кажется, что Кириллов все же поторопился с буквальным действием прекращения физической жизни, не успев «дочувствовать мысль»: да, душа стремится постичь Бога, но это невозможно, если человек замещает Бога собой. Тогда Бога не остается, есть только сам человек. Чтобы по-настоящему увидеть кого-то, нужно быть искренним наблюдателем, неравнодушным партнером. Партнеру нужен партнер. Это, кстати, ключевые задачи психоанализа: сформировать навык наблюдения за собой как будто со стороны и навык видеть другого человека именно как отдельную от нас личность, а не проекцию собственных чувств.

«Люди нехороши, потому что не знают, что они хороши. Когда узнают, не будут делать злого. Надо им узнать, что они хороши, и они станут хороши», — продолжает Кириллов[20]. И это очень трудный для постижения парадокс.

Подобную провокационную, но очень важную задачу мы встречаем в «Войне и мире» Толстого в размышлениях умирающего Андрея Болконского: «Всё,