Глубинная психология и путь к себе. Как почувствовать смысл в жизни - Наталия Александровна Павловская

личную ответственность за часть коллективного зла и нейтрализует его, включая в свой внутренний процесс трансформации»[25], — пишет он почти сразу после окончания Второй мировой войны, когда человечество ошеломлено холокостом. Ошеломлено тем, что случившееся оказалось реальностью. Неужели так можно?! Можно замучить, надругаться, сжечь, закопать, расстрелять, предварительно лишив всего имущества, шесть миллионов человек просто потому, что они принадлежат к какой-то национальности?! В середине XX века?!

Нойман пытается осмыслить, почему традиционная этика не смогла остановить деструктивные силы, и приходит к выводу, что на каком-то этапе развития человечества было перспективным и конструктивным собираться в группы и вырабатывать общие для группы правила поведения, ценности, законы, выбирать лидеров, которые будто брали на себя ответственность за решения и их последствия для всей группы. Под группой изначально имелись в виду род или община, но сейчас мы можем подразумевать и малые сообщества — семью, организацию, и большие — город, страну, и еще более глобальные — нацию, расу, религиозную конфессию.

Такая система ускоряет развитие общества, поскольку позволяет индивиду сосредоточиться на выполнении конкретных бытовых или профессиональных задач, задач продолжения рода за счет того, что освобождает от внутреннего индивидуального поиска: «Моя группа хорошая, я принадлежу к ней — значит, я тоже хороший; лидеры нашей группы хорошие, потому что группа хорошая, — значит, решения, которые они принимают, тоже хорошие, и я могу не думать о сложных вещах, а просто делать то, что говорят».

Но человек остается человеком, но как быть со всем «нехорошим», что есть в каждом из нас? С точки зрения такого человека, живущего по законам группы и под руководством ее лидера, решение выглядит так: «Если моя группа хорошая и правильная, если и я сам, и мой лидер хорошие и правильные, тогда откуда берется плохое? А! Находка! Нехорошие и неправильные — другие! Те, кто не похожи на нас! Вот от кого приходит зло! Какое облегчение! Можно снова не думать, а просто дальше жить своей жизнью, по мере сил уничтожая все нехорошее, то есть непохожее на нашу группу».

В юнгианской философии этот процесс называется «проекция Тени на Другого». Именно так, «другого» с большой буквы, потому что имеется в виду собирательный образ чужака, которого мы видим в человеке, непохожем на наше привычное окружение. Иногда, кстати, этот Другой идеализируется — тоже без учета влияния личности. Например, говорят: «О, французы такие романтичные!», или «Все старообрядцы абсолютно честные», или «Приезжие в мегаполисах очень предприимчивые!» Понятно, что это сверхобобщение, которое мешает видеть другого человека как единственного и неповторимого, со своим уникальным набором мотивов, желаний и нежеланий, нравятся нам они или нет. Когда мы обобщаем, жизнь действительно становится упрощенной, плоской, и тогда возникает маета. От нее хочется избавиться, необходимо взбодриться, почувствовать хоть какую-то энергию, и это часто приводит к ужасным планам и поступкам.

Новая этика предполагает, что каждый становится сам себе исследователем, авторитетом, голосом совести, судьей и адвокатом. И сам же несет ответственность за все, что у него получилось в жизни. И за то, что не получилось. Не глава общины, не «плохие другие», нет — только сам.

Приведу красноречивый пример из наблюдений Льва Толстого: «…во время коронации Николая II, в Москве народу было обещано даровое угощение вином, пивом и закусками. Народ двинулся к тому месту, где раздавалось угощение, и сделалась давка. Передних сбили с ног задние, а задних давили еще задние, и ни те, ни другие, не видя того, что делалось впереди, толкали и давили друг друга. Слабых сбивали с ног сильные, а потом и сами сильные задыхались от тесноты и духоты, падали, и их топтали те, которых теснили сзади и которые не могли уже остановиться. И так до смерти задавили несколько тысяч человек старых и молодых, мужчин и женщин.

Когда все кончилось, начали люди рассуждать о том, кто был виноват в этом. Одни говорили, что виновата полиция; другие говорили, что виноваты распорядители; третьи говорили, что виноват царь, устроивший глупую затею празднества. Всех винили, но только не самих себя. А казалось бы ясно, что были виноваты только те люди, которые из-за того, чтобы получить прежде других горсть пряников и кружку вина, лезли вперед, не обращая внимания на других, толкали и давили их»[26].

Ноймана, как, впрочем, и Толстого, упрекали, что их теории неприменимы к жизни, потому что возлагают на человека слишком строгие, невыполнимые этические требования. Кстати, в этом обвиняли и Иисуса Христа.

Мол, как же это обычный человек сам разберется, что такое добро, а что зло, как справится без принятых в его сообществе правил? Разве может он постоянно наблюдать за собой, принимать решения, исходя из личной ответственности?

Постоянно, пожалуй, не может, но почему хотя бы не попытаться?

Надо сказать, что результаты этих самостоятельных решений могут быть неожиданными и неоднозначными, но уверенность, что сделанный выбор — собственный, честный и индивидуальный, кардинально меняет ощущение жизни и привносит духовное в каждый день.

Приведу два примера непростого и неоднозначного выбора. Один — широко известный, уже исторический, второй — из жизни моего пациента.

К началу Второй мировой войны в Нидерландах жила молодая женщина Этти Хиллесум. Она была одаренным, чувственным, пытливым человеком и стремилась как можно глубже понять и узнать себя. С этой целью она обратилась к известному тогда Юлиусу Шпиру, который представлялся хиромантом и юнгианским психоаналитиком. Яркая, умная пациентка вдохновила Шпира на новые эксперименты в его и так довольно революционной методике. Этти была невероятно искренней, доверчивой и готовой добросовестно работать в психоанализе. Да только вряд ли мы можем назвать то, чем занимался Шпир, психоанализом. Честнее было бы назвать это использованием пациента в личных интересах. Шпир предлагал Этти буквально бороться с ним под предлогом изучения агрессии, навязывал сексуальные практики «для знакомства с чувственностью», перекладывал на Этти секретарскую работу, дабы исследовать свой архетип отца, и прочее, прочее… Такая спутанность вызывает потерю здоровых ориентиров у пациента, болезненную привязанность. Так, к несчастью, вышло и с Этти Хиллесум. Юлиус Шпир был к тому времени женат и переживал, как видно, кризис в семейных отношениях. Также, вероятно, он столкнулся и с профессиональным кризисом: вспыхнув яркой звездой в окружении Юнга в Цюрихе, он не смог сохранить свое авторитетное положение, потому что его исследования хиромантии для психоаналитиков были слишком отвлеченно-магическими, а для хиромантов — слишком психологическими. Шпир переехал в Нидерланды, и Этти последовала за ним, поскольку переживала искреннюю привязанность и, как она утверждала, любовь к Шпиру и готовность жертвовать своими интересами ради этой любви.

Ситуация для евреев в Нидерландах становилась все более опасной.