Поколение «сэндвич». Простить родителей, понять детей и научиться заботиться о себе - Светлана Комиссарук

стороны старших, оно, как правило, выражалось в материальных подарках: в гостинцах с папиной получки, в сшитом мамой новом кружевном воротничке к школьной форме, в разрешении подержать удочку и подавать червей… И осчастливленный ребенок привыкал, что такое внимание редко и заслужить его надо чем-то особенным. Быть просто хорошим – недостаточно. Надо быть все время на высоте, не допускать малейших отклонений от нормы. За эти отклонения от нормы, даже самые элементарные – промочил ноги, потерял шапку, – родители ругали, били, ставили в угол. Все это воспринималось обществом как должное, и эмоции детей в расчет обычно никто не брал. Время трудное, родителям тяжело, а тут еще ты… Отягчающим обстоятельством были военные психологические травмы отцов. С такими отцами жизнь детей превращалась в выживание – от отцовской внезапной ярости и жестокости спасались всей семьей, кто как мог.

В 1960–1970-е годы эти подросшие «оловянные солдатики» стали растить нас – любя уже своих детей, как они понимали и как умели. Физическая забота, как правило, всегда была на высоте. Чувство долга, трудолюбие и жертвенность у повзрослевшего поколения послевоенных детей – в крови. Они возили нас на море, собирая по копейке весь год. Они покупали нам добротную импортную одежду, выстаивая в очередях и отказывая себе в необходимом. Они на последние деньги нанимали нам репетиторов, чтобы мы поступили в хороший вуз.

А вот с эмпатией у таких родителей с избегающим типом привязанности было намного труднее.

Понять и назвать эмоцию ребенка, дать ей право на существование, чутко отреагировать, помочь отрегулировать ее «громкость» – «контейнировать», как говорят психологи, – это умели далеко не все. Не потому, что они нас не любили, а потому, что так они понимали любовь к детям!

Они кормили нас в младенчестве по часам и давали нам «проораться», не беря на руки, чтобы мы учились засыпать самостоятельно, – ведь нельзя же баловать детей! Они, не привыкшие к нежностям и баловству, не давали и нам достаточного безусловного принятия. Мы с детства быстро усвоили, что улыбку и объятие родителей надо заслужить, просто так ничего не дается.

Регуляция наших эмоций была исключительно нашей проблемой, и наше поколение успокаивалось и засыпало безо всякой помощи. Кстати, эту потребность регулировать себя самостоятельно хорошо видно и сейчас – присмотритесь. Кто-то до сих пор, когда волнуется, начинает грызть ручку, ногти или закуривать – привет от соски, единственного верного друга, который всегда был рядом, когда плохо, страшно или мокро, а мама далеко. Кто-то до сих пор засыпает, покачивая себя в кровати, – привычка из детства, когда мы успокаивали себя сами, а родители следовали советам популярных книг: дать ребенку побыть самому и понять, что родители на руки не возьмут, не капризничай. Кто-то в трудные минуты начинает искать, что бы в рот кинуть, чем бы перекусить. Ведь когда-то, когда было голодно и одиноко в отсутствие взрослых, именно это успокаивало – пососать свой палец, край пеленки или соску. Главный сигнал от родителя с избегающим типом привязанности – не ждать проявления эмпатической заботы, рассчитывать только на себя. Внимательный и поддерживающий эмоционально родитель был в нашем поколении скорее исключением, чем правилом. Проявление любви от остальных надо было заслужить отличным поведением. Праздники и подарки нужно было заработать послушанием и прилежанием. Просто так ничего не дается. Чувство долга и холодная самоотверженность того поколения не оставляли у них никаких ресурсов для проявления любви и эмоциональной заботы. На войне как на войне. Покой нам только снится…

В таких семьях нередко вырастали или старательные показушные отличники, или подпольные троечники. Первые старались угодить и заслужить, вторые прятали дневники, врали и избегали. Ощущение собственной ценности основывалось на одобрении учительницы, спокойствии родителей, преимуществе перед менее удачливыми сверстниками. Строгие, сдержанные на похвалу родители узнавали, насколько хорош их отпрыск, на родительском собрании, где во всеуслышание им сообщалось, где по рангу находится их Ванечка. Причем, в строгом соответствии с главной мотивацией предупреждения и предотвращения, основное внимание уделялось критике, похвала раздавалась скупо, и на нее времени не тратили. Пользуясь линейкой, выданной обществом, детей мерили по оценкам: математика на троечку, по труду – отлично. В токари пойдет. Зато вот Анечка из третьей квартиры идет на медаль, врачом будет. Не то что наша…

Привычка сравнивать, получать оценку и заслуживать одобрение привела наше поколение к неустойчивому внутреннему пониманию, кто я и чего я сто́ю на самом деле.

Дети, которым науки давались легко, не ценили своих высоких оценок, но привыкали к похвалам учителей и окружающих и верили, что всегда будет легко. Их дальнейшая самооценка оказывалась полностью зависима от того, похвалят ли их или нет. Они вырастали в прокрастинаторов, отодвигающих трудные и важные дела как можно дальше. Потому что страх ошибки и разоблачения у умных так велик, что он затмевает все остальное. Только в условиях горящих сроков и неминуемого наказания такие отличники берутся за трудное дело и делают его в последнюю ночь в состоянии творческого стресса. И чем выше они поднимаются в своих достижениях, тем выше цена разоблачения и тем больше они страдают от своей прокрастинации.

Дети с нарушениями внимания или проблемами в чтении слышали от окружения, что они неудачники, ленивые и глупые. Их дальнейшая самооценка становилась привычно низкой, и они постепенно научались не верить редкой похвале. Они ненавидели «достигателей» и с детства считали настойчивость и старательность признаками зануды. Никаких навыков в преодолении трудностей они не набирались, и во взрослой жизни им приходится туго. А все потому, что или на 100 %, или никак. Им остается только никак…

Самое важное, что здесь нужно понять, – любая внешняя оценка (как хорошая, так и плохая) выносилась в детстве как приговор и постепенно становилась внутренней – самооценкой. Из хорошей отметки и редкой похвалы за достижения вырастал синдром отличника: страх разочаровать (а король-то голый!), необходимость доказывать свою ценность снова и снова, держать планку (перфекционизм). И чтобы в этом преуспеть, лучше не браться за трудные задачи. Ведь так легко проиграть!

Из отсутствия эмоциональной поддержки дома, плохих оценок и осуждения вырастала неуверенность в себе, апатия, выученная беспомощность[29] в преодолении трудностей. И выросшие в постоянном сравнении применяли, чтобы выжить, старый прием: чтобы их оценили выше других, можно, конечно, карабкаться вверх; но проще и быстрее – опустить пониже остальных. Так в нашем детстве появлялась травля, появлялись ябеды и гневные обличители…

Такие приговоры в школе и зависящая от окружающих самооценка, конечно, были не пожизненными, и в основном все мы худо-бедно как-то выкарабкались из-под них во взрослой жизни. Но понимать, откуда они идут, важно. И как растить детей без оценок и бесконечного сравнения, я расскажу отдельно. За последние сорок лет социальная психология изучила эту проблему подробно, и мы можем попытаться быть более прогрессивными воспитателями для наших внуков – если, конечно, перестанем действовать на автопилоте и наконец-то прекратим передавать «советское педагогическое наследство» дальше; если поймем, что, хотя наши родители (особенно с избегающим типом привязанности) были ограничены в своей эмпатической заботе, нам дано больше. И только в наших силах починить собственную неуверенность в себе, приобретенную в детстве.

В старости родители с избегающим типом привязанности декларативно не навязываются, болеют в одиночку, не принимают подарков и по-прежнему не проявляют особых эмоций по поводу наших побед. Это обижает и задевает снова и снова. До тех пор, пока,