Глубинная психология и путь к себе. Как почувствовать смысл в жизни - Наталия Александровна Павловская

впечатлений члены группы делились переживанием ужаса и восторга одновременно, мистического содрогания, связанного с признанием собственной малости и в то же время причастности к чему-то абсолютно величественному. Но это был второй этап переживаний. А первым было волнение и беспокойство, та самая тревога: что происходит? Что это значит? Что я должен (должна) делать? Это плохо или хорошо? И так далее — как было упомянуто выше: попытки нашего сознания упаковать уникальный опыт в известные рамки.

Много про тревогу и ее особое значение для души объяснил нам в своих работах датский философ Сёрен Кьеркегор. Например, в книге «Страх и трепет»[55] он сравнивает библейский миф о том, как Авраам принес в жертву своего сына Исаака, и древнегреческую трагедию Еврипида «Ифигения в Авлиде», где царь Агамемнон приносит в жертву свою дочь Ифигению. Кьеркегор рассуждает о том, что именно позволяет нам переживать этот божественный, возвышенный трепет, а что изнуряет нас тревожным страхом.

Напомню сюжеты. История жертвоприношения Авраама (или Акеда в иудейском варианте) такова: Бог спросил Авраама (да-да, здесь описывается такой контакт человеческой психики и Высшего Духа, когда возможен диалог): «А смог бы ты, если бы я тебе сказал, взять своего единственного любимого сына Исаака и принести его в жертву сожжением, как обычно ты приносишь в жертву ягненка?» Я намеренно не цитирую буквально по тексту синодального перевода Библии, поскольку, занимаясь этой историей, я выяснила у коллег, глубже погруженных в знание древнееврейского языка и библеистику, что в привычную нам версию вкралась принципиальная ошибка. В распространенных канонических переводах Танаха (Ветхого Завета), дошедших к нам либо через греческий вариант Септуагинты, либо латинский Вульгаты, это послание Бога звучит директивно: «…возьми сына своего… принеси его во всесожжение». И в такой форме текст приводит нас к идее жестокого Бога — почти самодура, самоутверждающегося за счет чад своих, Бога, которому нужно покоряться из чувства самосохранения. В сочетании с верой в его всемогущество (что тоже является погрешностью перевода, потому что точнее говорить про его вседержительство: этот эпитет точнее передается в Сепутагинте — Pantokrator, чем в Вульгале — Omnipotens) это серьезный фактор вечной тревоги: он может сделать со мной и с человечеством все, что захочет, а захотеть он может весьма диких вещей. На самом же деле в древнееврейском тексте это предложение поразмышлять: «А смог бы ты?» — а не приказ.

Но так или иначе, Авраам решает, что он смог бы; и действительно, подготовив все для всесожжения, пошел вместе с ничего не подозревающим сыном на гору и уже собирался убить его, как появился ангел и остановил Авраама. Бог дал ему понять, что от него нужно было только задаться вопросом, действительно ли он доверяет божественной воле, а детей своих сжигать — такой идеи у Бога точно не было! Собственно, одно из принципиальных новшеств иудейской религии, религии Завета между человеком и Богом, — строгий отказ от человеческих жертвоприношений. Интересна готовность Авраама: он демонстрирует полную веру, безо всяких сомнений. Эта эмоционально-экстремальная история передает нам необходимость иногда «выключить мозг» и просто довериться некоей высшей силе, Самости, Богу, Абсолюту, как бы странно для мозга, для простых человеческих чувств не выглядело это решение. При этом нужно еще помнить, что именно за сын был Исаак.

«Отматываем» историю назад. В свое время Бог также в диалоге сказал Аврааму, что он станет отцом народов, но при этом детей у Авраама и его жены Сарры не было. Это снова история об испытании доверия к иррациональным процессам. Сарра и Авраам были уже в почтенном возрасте (согласно библейскому тексту — девяносто и сто лет соответственно), когда явился ангел и сообщил, что скоро у них будет сын. И тогда Сарра даже рассмеялась: откуда бы мог появиться теперь у нее ребенок, если, выражаясь современным языком, она по физиологическим причинам уже вышла из возраста фертильности. Однако же действительно, через положенный срок у них родился сын. Его и назвали Исааком (Ицхаком), потому что на древнееврейском языке это означает «будет смеяться» — в память о том, как недоверчиво смеялась Сарра. То есть мы видим, насколько это особенный сын! И даже не представляем, чего стоило Аврааму принятие такого решения.

Теперь история героя Троянской войны Агамемнона и его старшей дочери Ифигении. В критический момент военной кампании, когда богиня Артемида, в тот момент покровительствовавшая спартанцам, лишила греков попутного ветра для их флота, ученые мужи, гадатели и военачальники коллегиально решили прибегнуть к древнему ритуалу. Нужно было принести в жертву красивую девушку (конечно, кого же еще!), и для этого лучше всего подходила дочь царя — тогда ценность жертвы как бы повышалась. Агамемнон колебался и даже пытался переиграть ситуацию, но обстоятельства складывались не в его пользу, и девушку, преданную отцом «в интересах коллектива», повели на жертвенник. Божественная сила вмешалась и здесь: богиня Артемида заменила Ифигению на жертвеннике ланью, а саму девушку сделала жрицей своего храма. Агамемнона потом убила его жена Клитемнестра, отомстив за его готовность пожертвовать их дочерью.

Обе истории крайне захватывающие. Кьеркегор же формулирует различие между ними. Миф о Аврааме — это миф об иррациональном доверии высшему смыслу, о «вере силой абсурда», как написано у философа. Даже если мы придерживаемся традиционного, неточного варианта текста. Допустим, что Бог именно распорядился об этой жертве Аврааму, — даже в этом случае в тексте нет никакого соблазнения или угроз, то есть Авраам ничего бы не получил и ничего бы не потерял в случае отказа. А у самого Авраама не было никаких сомнений и размышлений.

Агамемнон же идет на такой шаг из очень практичных целей: задобрить богиню, получить преимущество над противником, укрепить свой авторитет в армии. И он колеблется, он не уверен в решении, потому что это не его решение, а коллективное. Финалы этих историй тоже символически проясняют смысл мифов: Авраам как будто заново обретает и сына, и ягненка для традиционного жертвоприношения — порядок и доверие восстанавливаются. Агамемнон же сам оказывается жертвой, и символически его физическая смерть означает потерю себя. То есть, как пишет Кьеркегор, разница в том, что история об Аврааме и Исааке — это жертвоприношение веры, это решение духа, а об Агамемноне и Ифигении — жертвоприношение по законам социума, это решение рацио.

И далее Кьеркегор рассуждает, что образ и история Авраама ведут нас к переживанию трепета, а образ и история Агамемнона — к переживанию страха. То есть тревога может переживаться нами и как тот самый нуминозный трепет, завораживающий ужас и восторг одновременно, чувство контакта с чем-то особенным, великим, и как страх, сковывающий индивидуальность,