Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

особенности структуры работают на создание их «магии», но некоторые люди предпочитают не углубляться в подобные материи по той же причине, по которой они не хотят, чтобы им раскрывали секреты фокусов: для них объяснение разрушает ощущение «чуда». Возможно, это и так, но сравните непонимающий трепет, испытываемый музыкально необразованным человеком перед симфонией, с не менее поверхностным восприятием зрителя на футбольном матче, который не знает правил или тонкостей игры и видит лишь беспорядочные удары по мячу туда-сюда да энергичную беготню. «Отличная игра!» — может искренне воскликнуть он, но при этом упускает большую часть того великолепия, которое перед ним разворачивается. Моцарт и Бах — а также «Манчестер Юнайтед» — заслуживают большего. Устройство и методы религии также можно изучать с подобным отстраненным любопытством, получая при этом ценные результаты.

Попробуйте перенести это пытливое отношение на религию, особенно на вашу собственную. Она представляет собой тонко настроенный сплав блестящих ходов и стратегий, способный удерживать людей в восхищении и верности на протяжении всей жизни, вырывая их из эгоизма и обыденности — во многом так же, как это делает музыка, но только в гораздо большей степени. Понимание того, как это устроено, является столь же необходимым условием для того, чтобы лучше ее ценить или совершенствовать ее работу, как и для попыток ее демонтировать. И анализ, к которому я призываю, в конечном счете представляет собой лишь продолжение того рефлексивного процесса, который привел религию к ее нынешнему состоянию. Каждый священнослужитель любой веры подобен джазовому музыканту: он поддерживает жизнь традиций, исполняя любимые стандарты так, как их положено исполнять, но при этом непрестанно оценивает обстановку и принимает решения — замедляет или ускоряет темп, опускает или добавляет фразу в молитву, смешивает привычное и новое в идеальных пропорциях, чтобы увлечь умы и сердца собравшихся слушателей. Лучшие службы не просто похожи на хорошую музыку; они сами являются своего рода музыкой. Послушайте, например, записанные проповеди преподобного Си-Эл Франклина (отца Ареты Франклин, знаменитого среди госпел-проповедников еще до того, как его дочь записала свои первые хиты) или белого баптистского проповедника брата Джона Шерфи.1

Подобные исполнители-композиторы — не просто вокалисты; их инструментом является паства, и они играют на ней со страстным, но глубоко профессиональным мастерством скрипача, которому доверили скрипку Страдивари. Помимо немедленных результатов в текущий момент — улыбки, возгласа «Аминь!» или «Аллилуйя!» — и краткосрочных эффектов — возвращения в церковь в следующее воскресенье, брошенного в тарелку пожертвований лишнего доллара — существуют и долгосрочные последствия. Выбирая, какие именно отрывки из Писания будут воспроизведены на этой неделе, священник формирует не просто порядок богослужения, но и умы верующих. Если только вы не являетесь редким и выдающимся ученым, вы носите в своей личной памяти лишь малую часть священных текстов вашей веры — те, которые вы слышали снова и снова с самого детства, иногда произнося их в унисон с паствой, независимо от того, заучивали ли вы их намеренно. Подобно тому как латинский склад ума древних римлян уступил место французскому, итальянскому и испанскому, склад ума современных христиан разительно отличается от склада ума первых христиан. Современные мировые религии отличаются от своих древних версий так же сильно, как сегодняшняя музыка отличается от музыки Древней Греции и Рима. Закрепившиеся изменения отнюдь не случайны. Они следовали за неуемным любопытством и меняющимися потребностями нашего приобщившегося к культуре вида.

Человеческая способность к рефлексии дает нам возможность замечать и оценивать паттерны в собственном поведении («Почему я постоянно попадаюсь на это?»; «Тогда это казалось отличной идеей, но почему?»...). Это расширяет нашу способность представлять будущие перспективы и возможности, что, в свою очередь, угрожает стабильности любых необоснованных социальных практик, неспособных пережить подобное скептическое внимание. Стоит людям начать «понимать, в чем дело», как система, «работавшая» на протяжении многих поколений, может рухнуть в одночасье. Традиции могут разрушаться быстрее, чем каменные стены и сланцевые крыши, и профилактическое поддержание догматов и практик какого-либо института может стать для профессионалов постоянной работой.

Однако не все институты получают такое обслуживание или нуждаются в нем.

2 Народная религия как практическое ноу-хау

Перед лицом неизбежного износа ни одна созданная вещь не способна долго просуществовать без обновления и воспроизведения. Институты и привычки человеческой культуры подчиняются этому принципу — второму началу термодинамики — в той же мере, что биологические организмы, органы и инстинкты. Однако далеко не все культурно передаваемые практики нуждаются в опеке. Языки, например, не требуют услуг языковой полиции и грамматиков — хотя в европейских языках давно уже наблюдается избыток этих самозваных защитников чистоты. Одно из главных положений предыдущей главы заключается в том, что народные религии в этом отношении подобны языкам: они вполне способны позаботиться о себе сами. Из ритуалов выживают те, которые способны к самовоспроизводству, независимо от того, прилагает ли кто-то серьезные усилия для их поддержания. Мемы могли приобретать новые уловки — адаптации, — помогающие им обеспечивать долголетие своих линий преемственности, независимо от того, ценит ли их кто-то или нет. Таким образом, вопрос о том, приносили ли когда-либо народные религии явную пользу людям — являются ли составляющие их мемы мутуалистами, а не комменсалами или паразитами, — можно пока оставить без ответа. Полезность народной религии может казаться очевидной — столь же очевидной, как и полезность языка, — однако нам необходимо помнить, что польза для генетической приспособленности человека — это вовсе не то же самое, что польза для человеческого счастья или человеческого благополучия. То, что делает нас счастливыми, вовсе не обязательно делает нас более плодовитыми, а ведь генам важно только последнее.

Даже на язык следует смотреть с максимально возможным беспристрастием. Возможно, язык — это просто вредная привычка, которая случайно распространилась! Как вообще такое может быть? А вот как: когда язык вошел в моду у наших предков, те, кто не успел быстро его освоить, практически выбыли из брачной игры. Либо болтай, либо оставайся бездетным. (Это была бы теория полового отбора применительно к языку: красноречие как павлиний хвост у Homo sapiens. Согласно этой теории, вполне могло быть так, что, не будь у нас вообще языка, дела с потомством у всех шли бы гораздо лучше; однако как только этот дорогостоящий гандикап — язык — вошел в моду у самок, самцы без него стали обречены на бездетность, так что они просто не могли позволить себе не вкладываться в него, как бы это ни усложняло им жизнь.) В отличие от перьев хвоста, которые приходится выращивать с помощью того биологического инструментария, которым