Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

вас наделили родители, языки распространяются горизонтально, то есть культурным путем, поэтому нам нужно рассматривать их как самостоятельных участников этой драмы, имеющих собственные виды на размножение. Согласно этой теории, причина, по которой мы любим разговаривать, подобна причине, по которой мыши, зараженные Toxoplasma gondii (токсоплазма), обожают дразнить кошек: языки поработили наш бедный мозг и превратили нас в ревностных сообщников своего собственного распространения!

Гипотеза эта выглядит натянутой, поскольку вклад языка в генетическую приспособленность более чем очевиден. Сегодня нас на планете теснится более шести миллиардов, и мы монополизировали ее ресурсы, в то время как наши ближайшие родственники — лишенные языка бонобо, шимпанзе, орангутаны и гориллы — находятся под угрозой вымирания. Оставив в стороне гипотезы о том, что секрет нашего успеха кроется в умении бегать или в отсутствии шерсти, мы можем быть вполне уверены, что мемы языка оказались мутуалистами, повышающими приспособленность, а не паразитами. Тем не менее сама формулировка этой гипотезы напоминает нам, что генетическая эволюция не способствует счастью или благополучию напрямую; ее волнует лишь количество потомков, выживающих для того, чтобы произвести на свет внуков, и так далее. Народная религия вполне могла сыграть важную роль в распространении Homo sapiens, но мы этого пока не знаем. Тот факт, что, насколько нам известно, у всех человеческих популяций существовала та или иная ее версия, этого еще не доказывает. У всех известных человеческих популяций также бывала простуда, которая — насколько мы знаем — мутуалистом отнюдь не является.

Как долго народная религия могла передаваться среди наших предков, прежде чем рефлексия начала ее преобразовывать? Взгляд на другие виды поможет нам лучше это представить. Очевидно, что птицам незачем понимать принципы аэродинамики, определяющие форму их крыльев. Менее очевидно — но столь же верно, — что птицы могут быть неосознанными участниками таких сложных ритуалов, как токовища — брачные сборища, которые иногда называют «природными ночными клубами», где самки местной популяции собираются, чтобы понаблюдать за состязательными выступлениями самцов, щеголяющих во всей красе. Смысл токовищ (которые встречаются также у некоторых млекопитающих, рыб и даже насекомых) вполне понятен: они оправдывают себя как эффективный способ выбора партнера при определенных условиях. Но животным, собирающимся на токовищах, совершенно не нужно понимать, зачем они это делают. Самцы являются туда и красуются, а самки внимательно наблюдают и позволяют своему выбору направляться «велениями сердца», которые, без их ведома, формировались естественным отбором на протяжении многих поколений.2

Может ли наша склонность к участию в религиозных ритуалах иметь подобное объяснение? Тот факт, что наши ритуалы передаются через культуру, а не через гены, ничуть не исключает такой возможности. Мы знаем, что конкретные языки передаются через культуру, а не через гены, но имела место и генетическая эволюция, которая настроила наш мозг на все более искусное усвоение и использование языка.3 Наш мозг эволюционировал, становясь более эффективным процессором для обработки слов, и он точно так же мог эволюционировать, становясь более эффективным инструментом реализации культурно передаваемых привычек народных религий. Мы уже видели, как гипнабельность могла оказаться той способностью, под которую затачивался воображаемый центр «как-его-там» из главы 3. Восприимчивость к ритуалу (и к музыке) вполне могла входить в этот комплект.

Нет абсолютно никаких оснований полагать, что животные имеют хоть какое-то представление о том, почему они делают то, что делают инстинктивно, и люди здесь не исключение; глубокий смысл наших «инстинктов» редко бывает для нас очевиден. Разница между нами и другими видами заключается в том, что мы — единственный вид, которого это невежество волнует! В отличие от других видов, мы испытываем общую потребность в понимании, так что, пусть даже никому и не приходилось понимать или планировать те инновации в дизайне, которые породили народные религии, нам следует признать: люди, будучи по природе любознательными и склонными к размышлению, а также обладая языком, позволяющим облекать свои сомнения в разные формы, с большой вероятностью — в отличие от птиц — должны были спрашивать себя, в чем же смысл всех этих ритуалов. Не все, конечно. Зуд любопытства у некоторых людей, по-видимому, не столь силен. Судя по разнообразию, которое мы наблюдаем сегодня вокруг нас, можно с уверенностью утверждать, что лишь у ничтожного меньшинства наших предков когда-либо находилось время или желание подвергать сомнению действия, в которые они оказывались вовлечены вместе со своими сородичами и соседями.

Наши предки — охотники и собиратели палеолита — вполне могли вести относительно легкую жизнь, имея в изобилии пищу и свободное время (Sahlins, 1972), по сравнению с тем тяжелым трудом, который требовался для того, чтобы сводить концы с концами после изобретения земледелия более десяти тысяч лет назад, когда численность населения начала стремительно расти. С самого начала неолита и вплоть до совсем недавнего времени по биологическим меркам — последних двухсот поколений — жизнь почти всех наших предков была, по знаменитому выражению Гоббса, беспросветной, звериной и короткой, оставляя лишь редкие мгновения досуга для того, чтобы... теоретизировать. Поэтому можно с уверенностью предположить, что прагматизм сужал их горизонты. Среди жемчужин народной мудрости по всему миру встречается мысль о том, что малые знания могут быть опасны. Менее замечаемое следствие из этого правила гласит, что порой безопаснее заменить неполное знание убедительным мифом. Как писал антрополог Рой Раппапорт в своей последней книге:

…в мире, где процессы, управляющие его физическими элементами, в какой-то мере неизвестны, а в еще большей степени непредсказуемы, эмпирическое знание о таких процессах не может заменить уважения к их более или менее таинственной целостности, и может оказаться более адаптивным — то есть адаптивно истинным — облечь такие процессы в сверхъестественные покровы, нежели подставить их под превратные истолкования, которые могут быть порождены эмпирически точным, но неполным натуралистическим пониманием. [1999, p. 452]

Практическая необходимость на лету связывать воедино все озадачивающие фрагменты жизни — это не то же самое, что практические требования науки, и, как отмечает Данбар (Dunbar, 2004, p. 171), «закон убывающей отдачи означает, что всегда наступает предел, за которым просто не стоит тратить больше времени и усилий на выяснение лежащей в основе реальности. В традиционных обществах годится все, что дает результат».

Поэтому мы можем ожидать, что наши предки, какими бы любознательными они ни были по своему темпераменту, поступали примерно так же, как все мы поступаем сегодня: полагались на то, «что знают все». Большую часть того, что вы (как вам кажется) знаете, вы принимаете просто на веру. Под этим я не имею в виду религиозную веру, а нечто гораздо более простое: практическую, всегда