Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

открытую для пересмотра установку просто доверять первому, что приходит в голову, не зацикливаясь на причинах. Какова вероятность того, что «все» просто ошибаются, считая, что зевота безвредна или что нужно мыть руки после туалета? (Помните тот «здоровый загар», о котором мы когда-то мечтали?) Пока кто-нибудь не опубликует исследование, которое нас всех удивит, мы принимаем как должное, что общепринятые сведения, полученные от старших и окружающих, верны. И мы поступаем мудро: нам необходим колоссальный объем общих знаний, чтобы ориентироваться в жизни, и у нас нет времени разбираться во всем этом, проверяя каждое утверждение на прочность.4 И потому в племенном обществе, где «каждый знает», что для рождения здорового ребенка нужно принести в жертву козу, вы непременно принесете в жертву козу. От греха подальше.

Эта особенность знаменует собой глубокое различие между народной религией и религией организованной: те, кто исповедует народную религию, вообще не считают, что исповедуют какую-либо религию. Их «религиозные» обряды — органичная часть практической жизни, наряду с охотой и собирательством или пахотой и сбором урожая. И один из способов понять, что они действительно верят в божеств, которым приносят жертвы, заключается в том, что они не твердят постоянно о своей вере в этих божеств — точно так же, как мы с вами не ходим повсюду, уверяя друг друга, что верим в микробов и атомы. Там, где нет витающего в воздухе сомнения, о котором имело бы смысл говорить, нет и нужды говорить о вере.

Большинство из нас знает об атомах и микробах только понаслышке и попало бы в крайне неловкое положение, если бы марсианский антрополог спросил нас, откуда мы знаем об их существовании, — ведь их нельзя ни увидеть, ни услышать, ни попробовать на вкус, ни потрогать. Если нас прижать к стене, большинство из нас, вероятно, сочинило бы какую-нибудь совершенно ошибочную небылицу об этих невидимых (но важных!) вещах. Мы не эксперты — мы просто соглашаемся с тем, «что знают все», точно так же, как и люди в племенах. Просто так вышло, что их эксперты ошиблись.5 Многие антропологи замечали: когда они расспрашивают своих местных информантов о «теологических» тонкостях — местонахождении их богов, их конкретной истории и способах их воздействия на мир, — те приходят от подобных вопросов в замешательство. С какой стати от них ждут, что они будут знать или вообще беспокоиться об этом? Ввиду этой столь часто описываемой реакции нам не стоит сбрасывать со счетов подрывную гипотезу о том, что многие из поистине экзотических и, пожалуй, внутренне противоречивых доктрин, раскопанных антропологами за долгие годы, являются артефактами самого исследования, а не существовавшими ранее верованиями. Вполне возможно, что настойчивые расспросы антропологов породили своего рода невольный совместный вымысел: новоиспеченные и кристаллизовавшиеся догмы возникают тогда, когда вопрошающий и информант говорят на разных языках, пока не придут к взаимно согласованной истории. Информанты глубоко верят в своих богов — «Все же знают, что они есть!» — но они, возможно, никогда прежде не задумывались о подобных деталях (может быть, вообще никто в их культуре об этом не думал!), что и объясняет, почему их убеждения туманны и неопределенны. Вынужденные вдаваться в подробности, они вдаются в них, ориентируясь на подсказки в самих вопросах.6

В следующей главе мы рассмотрим некоторые поразительные следствия этих методологических проблем, как только набросаем более подробную картину, которая послужит нам испытательным полигоном. На данный момент, возможно, вам поможет попытка поставить себя на место информанта антрополога. Теперь, когда современный мир со всеми его специфическими сложностями обрушивается на племенные народы, им приходится полностью пересматривать свои представления о природе, и неудивительно, что такая перспектива их пугает. Смею утверждать: если бы прилетели марсиане с чудесными технологиями, которые показались бы нам «невозможными», и заявили, что мы должны отказаться от наших микробов и атомов и принять их программу, лишь самые гибкие умы среди наших ученых совершили бы этот переход быстро и с радостью. Остальные же цеплялись бы за свои старые добрые атомы и микробы так долго, как только могли, буднично рассказывая детям о том, что вода состоит из атомов водорода и кислорода — по крайней мере, нам всегда так говорили, — и предостерегая их от микробов, просто на всякий случай. На первом плане в жизни каждого человека всегда стоит проблема того, что делать прямо сейчас, и мало какие невзгоды вызывают больший стресс, чем тупик неведения о том, что делать или о чем думать, когда сталкиваешься с ошеломляющей новизной. В такие моменты мы все ищем прибежища в привычном. Проверенное временем может и не быть истинным, но оно хотя бы проверено, а значит, дает нам занятие, с которым мы умеем справляться. И обычно это работает довольно неплохо, во всяком случае, не хуже, чем раньше.

3. Подкрадывающаяся рефлексия и зарождение тайны в религии

Можно дурачить всех людей некоторое время, а некоторых людей — все время, но нельзя дурачить всех людей все время.

— Авраам Линкольн

Те, кому было явлено Его слово, всегда оказывались в одиночестве в каком-нибудь глухом месте, подобно Моисею. Рядом с Мухаммедом тоже никого не было, когда он получил слово. У мормона Джозефа Смита и основательницы «Христианской науки» Мэри Бейкер-Эдди были эксклюзивные аудиенции с Богом. Нам приходится верить им как репортерам — а вы же знаете, каковы репортеры. Они на всё пойдут ради сенсации. — Энди Руни, Искренне ваш, Энди Руни

Повседневная наивная физика, наивная биология и наивная психология, как правило, работают очень хорошо, равно как и народная религия, однако время от времени на поверхность всплывают сомнения. Пытливые размышления людей имеют свойство нарастать как снежный ком, превращаясь в волны сомнений, и, если они угрожают нашему душевному спокойствию, мы, скорее всего, ухватимся за любые ответы, которые помогут укрепить консенсус или ослабить вызов. Когда любопытство спотыкается о неожиданное событие, чему-то приходится уступить: у того, «что знают все», обнаруживается контрпример, и сомнение либо перерастает в открытие, ведущее к отказу от сомнительного фрагмента местных верований или к его исчезновению, либо этот сомнительный фрагмент обезопасит себя тем или иным ad hoc исправлением, либо он вступает в союз с другими представлениями, которые так или иначе вывели себя из-под удара подтачивающего скептицизма.7

Такой отбор приводит к тому, что особая подгруппа культурных элементов укрывается за завесой систематической неуязвимости для опровержения — модель, встречающаяся практически во всех человеческих обществах. Как утверждали многие (см., например: Rappaport, 1979; Palmer and Steadman, 2004), это деление