Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории - Александр Затона

Все это неизбежно влияет на самих специалистов. Дискурс теряет свою строгость и приобретает характер спонтанного обсуждения недостатков и достоинств.

Такое положение дел нередко позволяет использовать психологические понятия и концепции для атаки другого человека за его позицию. Подобная баталия развернулась за последние пару лет между лагерем мужчин и лагерем женщин. Все обменялись оскорблениями в инфантильности и меркантильности. Раздали диагнозы от нарциссизма до другого «—изма». А хуже всего, что к дискуссии подключились психологи. Помочь всех успокоить? Да. 2 раза. Подлить масла в огонь! Сели снимать видео, кто тут ред, а кто грин. Особо изобретательные нашли даже «блек флаги».

Вместо того чтобы рассмотреть очевидный кризис института семьи, да и вообще просто кризис, дружно бросились гадать, от кого держаться всем подальше: от психопатов или от нарциссов?

Находясь в каком-то информационном пузыре, а он у нас с вами один на всех, начинаешь размышлять в тех же терминах. Мне вспоминается, как мы с коллегами, подпив шампанского на фуршете конференции, тоже обсуждали Грин и Ред флаги. В ком именно, было не важно. Главное, Грин и Ред флаги. Так, движимый новой общей нормой и на тот момент плохо учитывая культурный контекст, к моему сожалению и стыду, я причислил в своей голове Михаила, видимо, к «ред флагам».

– Наверняка разговор про посещение психолога девушка заводила не раз. Но что именно сейчас заставило вас согласиться на эту авантюру?

– Я, наверное, стал понимать, что я действительно поступаю как ребенок, не могу сделать выбор.

– Между чем и чем вы выбираете?

– Между Марго и родителями. Они моя семья. Но и она мне дорога. Ну, не могу я взять и отказать маме в помощи какой-то. Что поделать… Еще мы постоянно ругаемся из-за переезда. Я говорил, что я единственный сын в семье и не могу уехать из дома. У нас такие правила, младший сын остается с родителями.

– Ситуация действительно непростая. Но меня кое-что беспокоит в вашем рассказе больше остального: за всю встречу вы так и не сказали, чего бы хотелось вам. К сожалению, время этой сессии подошло к концу. Попробуйте до следующей подумать над целями. Чего бы вам хотелось получить от нашей работы? Я буду вас ожидать во вторник.

Когда Михаил покинул кабинет, мне пришло сообщение от него, верней, от его девушки, которое он переслал мне. Содержание было следующее: «Я знаю, что скорее всего Мише было тяжело сформулировать, что именно ему надо, я набросала некоторые пункты».

«Наверное, она тоже ред флаг», – подумал я и закрыл переписку.

На следующей встрече Михаил выглядел взволнованно.

– Марго беременна. Примерно 3 недели срок. Мы собрались с семьей и приняли решение, что надо срочно играть свадьбу.

– Как вы отнеслись к этой новости?

– Как-как… я в ужасе. Мой отец ждал меня, у них с мамой долго не получались дети. С самого первого момента я был желанным ребенком. А что я скажу своему ребенку, когда он попросит рассказать меня о том, как я узнал о его появлении? Что я испугался?

– Михаил, вас можно понять: в отношениях была турбулентность, вы стояли на перепутье между семьей и девушкой, а тут такая новость. Даже тех, кто находится в более спокойном состоянии, нередко новость о ребенке выбивает землю из-под ног, – я старался поддержать, насколько позволяли рамки второй встречи.

– Вы не понимаете меня.

– Почему вам так кажется?

Обнаружив эту реплику в транскрипте сессии, я захотел дать себе по лбу. С чего я предположил, что ему «кажется»? Ему ведь не казалось, я действительно его не понимал и на первой сессии вел в сторону того, что ему необходимо признать невозможность продолжения совместного проживания с родителями.

На тот момент в моей голове была идея, как бы подтолкнуть его к сепарации.

– Потому что я думаю о том, что мне сказать потом ребенку. Это просто позор. Этого же уже не исправить. Я не смогу изменить первую реакцию. Соврать?

– Михаил, эта реакция была посвящена не вашему ребенку. Его еще нет. Вы отреагировали на известие о нем.

– Да, это так, но что я ему скажу?

– Давайте немного отмотаем назад. Вы сказали, что отец был рад вам с самого начала. Но, сравнивая себя с ним, вы говорите не о ребенке, а о себе.

– Да, я эгоист. И трус.

– Стоп, стоп, стоп. Михаил, я понимаю, что лишь вторая встреча и мы еще недостаточно знакомы, чтобы я так открыто говорил достаточно резкие вещи, но я попробую. Ваш отец не был рад именно вам.

– Что?

– Узнавая о зачатии, родители радуются не ребенку. Соответственно, если родители ненавидят грядущее рождение, то ненавидят они тоже не ребенка.

– Я не понимаю, что это значит. Как так?

– Позвольте мне потратить пару минут встречи?

Миша кивнул. Брови были серьезно собраны посередине.

– Я начну немного с другого. Люди, которые хотят умереть, на самом деле желают не смерти. Они желают не жить ту жизнь, которая у них есть, – не жить «так». Мы не можем желать смерти, потому что мы не испытывали этот опыт или нечто похожее. Именно поэтому человеку, который желает себя убить, оказывают помощь, а не содействие. Потому что в попытке «не жить так» можно дойти до попытки «не жить вообще никак».

Родительство и рождение детей, тем более в первый раз, – это неизвестный опыт. Мы не можем его хотеть или не хотеть. Соответственно, когда человек говорит: «Я хочу, чтобы у меня были дети», он сообщает о некотором образе себя в будущем, как он будет отцом или матерью. Это фантазия о себе и о том, как будут удовлетворяться наши желания. Содержание этой фантазии и ее эмоциональный тон крайне зависит от ситуации и опыта человека. Например, от того, какие реакции на беременность он видел у других людей. Поэтому один и тот же человек может и радоваться ребенку, и сомневаться в том, что готов. Потому что в один момент мы фантазируем о себе как о супер-отце, а в другой – как о том, кто не справился. В конце концов, человек может радоваться, что его жизненный план сбывается и все идет своим намеченным чередом. Это тоже радость не самому ребенку, а в целом удовлетворение от предсказуемости происходящего.

Точно так же с ненавистью к нерожденному