Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

Если только вы не эксперт и не уверены в том, что понимаете формулы, официально выражающие догматы вашего вероучения, состояние вашего ума должно находиться где-то посередине между моим состоянием по отношению к (1) (предложению на турецком языке) и моим состоянием по отношению к (2) (формуле Эйнштейна). Вы не столь беспомощны, как я в случае с (1); вы изучали и, возможно, даже заучили официальные формулировки и верите, что они истинны (что бы они ни значили), но вам приходится признать, что вы не авторитет в их истолковании. Многие американцы оказываются именно в таком положении, как отмечает Алан Вулф в книге «Трансформация американской религии: как мы на самом деле живем нашей верой», своем недавнем исследовании тенденций в американской религии: «Это люди, которые часто страстно верят в Бога, пусть даже они не могут толком рассказать другим о Боге, в которого верят» (2003, с. 72). Если вы относитесь к этой категории, вам придется признать — вопреки тому, как это формулирует Вулф, — что, хотя вы вполне можете быть одним из тех, кто верит в веру в Бога, вы едва ли способны объективно судить, верите ли вы на самом деле (страстно или как-то иначе) в Бога вашего конкретного вероучения или в какого-то другого Бога. (И вы почти наверняка никогда не проходили сложный тест с множественным выбором вопросов, проверяющий, способны ли вы безошибочно отличить экспертное представление о Боге от изощренных подделок, которые кажутся почти верными.)

Или же вы можете сами стать для себя авторитетом: «Я знаю, что я имею в виду, когда произношу символ веры, и мне этого достаточно!» И этого достаточно — в наши дни — для удивительно большого числа организованных религий. Их лидеры пришли к осознанию того, что прочность института религии вовсе не зависит от единообразия веры; она зависит от единообразия исповедания. Это издавна было характерно для некоторых направлений иудаизма: притворяйся, и неважно, получится ли у тебя на самом деле (как однажды образно выразился мой студент Уриэль Мешулам). Понимая, что сама идея приказывать кому-то верить во что-то изначально внутренне противоречива и лишь подталкивает к неискренности или самообману, многие иудейские общины отвергают требование ортодоксии, то есть правильной веры, и довольствуются ортопраксией, то есть правильным поведением. Вместо того чтобы плодить тайные очаги гноящегося, сопряженного с чувством вины скептицизма, они возводят в добродетель искреннее сомнение, выраженное в уважительной форме.

Пока эти формулы передаются из века в век, мемы будут выживать и процветать. Очень похожую позицию в последнее время заняли многие христианские евангелические деноминации, особенно в рамках бурно развивающегося феномена «мегацерквей», которые, как подробно описывает Вулф, из кожи вон лезут, чтобы предоставить своим прихожанам широкую свободу для личной интерпретации слов, провозглашаемых ими священными. Вулф проводит четкое различие между евангелизмом и фундаментализмом, который «склонен в большей степени концентрироваться на вопросах теологической сути». Его вывод призван успокоить:

Но те, кто опасается последствий возвращения к сильной религиозной вере для Соединенных Штатов, не должны обманываться быстрым ростом евангелизма. Напротив, популярность евангелизма обусловлена его популистскими и демократическими устремлениями — стремлением выяснить, чего именно хотят верующие, и предложить им это, — в той же степени, что и непреложными истинами веры. [2003, с. 36]

Вулф показывает, что откровенно маркетинговый подход Старка и Финке вовсе не чужд и самим религиозным лидерам. Он без иронии отмечает уступки, на которые они готовы идти ради современной светской культуры, — уступки, выходящие далеко за рамки создания веб-сайтов, многомиллионных телепрограмм или использования электрогитар, барабанов и презентаций в PowerPoint на богослужениях. Например, одна церковь избегает термина «святилище» (sanctuary) «из-за его сильных религиозных коннотаций» (с. 28), а обеспечению достаточного количества бесплатных парковочных мест и присмотра за детьми уделяется больше внимания, чем правильному толкованию фрагментов Писания. Вулф провел множество детальных интервью со своими информантами, и они показывают, что пересмотр традиций зачастую трудно отличить от их прямого отвержения. Эти меметические инженеры даже придумали пренебрежительный термин для обозначения того образа, от которого они изо всех сил пытаются избавиться: «церковщина» (churchianity) (с. 50).

Действительно, Ларс и Энн, как и многие евангелисты по всей стране, утверждают, что вера для них настолько важна, что «религии» — которую они связывают с разногласиями и спорами и, следовательно (пусть зачастую и неожиданным образом), с догматами, — нельзя позволять мешать ее проявлению. [с. 73]

Результаты этого маркетингового мастерства невозможно отрицать. «Часовня на Голгофе» (Calvary Chapel) пастора Чака Смита насчитывает более шестисот церквей, причем некоторые из них еженедельно посещают по десять тысяч прихожан (Wolfe, 2003, p. 75). Церковь «Преобразователи мира» (World Changers Church) доктора Крефло Доллара насчитывает двадцать пять тысяч членов, «но лишь тридцать процентов из них регулярно платили десятину» (Sanneh, 2004, p. 48). По словам Вулфа, «перед всеми религиями Америки стоит один и тот же императив: персонализируй или умри. Каждая делает это по-своему» (с. 35). Возможно, он и прав, но его аргументация в пользу столь широкого вывода поверхностна и построена на отдельных примерах; и хотя нет никаких сомнений в существовании описанных им явлений, вопрос о том, станут ли они отныне постоянными чертами религии или же окажутся мимолетной модой, требует проверяемой теории, а не просто набора наблюдений, какими бы тонкими они ни были. Какова бы ни была жизнеспособность подобной либеральной «внедогматической» религии и ее причины, она представляет собой яркий контраст неизменному доктринальному упору Римско-католической церкви.

5. Верования, предназначенные для исповедания

Альпинист, опрометчиво отправившийся в горы в одиночку, срывается с обрыва и повисает на страховочной веревке в тысяче футов над ущельем. Не в силах подняться по веревке или раскачаться, чтобы зацепиться за безопасное место, он в отчаянии кричит: «Эй! Есть кто-нибудь? Помогите мне!» К его изумлению, облака расходятся, сквозь них проливается прекрасный свет, и могучий голос отвечает: «Да, сын мой, я могу помочь тебе. Возьми нож и перережь веревку!» Альпинист достает нож, затем останавливается, думает и думает. А потом кричит: «Кто-нибудь еще может мне помочь?»

Согласно старой максиме, дела говорят громче слов, но на самом деле в ней говорится не совсем то, что имеется в виду. Речевые акты — это тоже действия, и человек, который, к примеру, говорит, что неверные заслуживают смерти, совершает поступок с потенциально смертоносными последствиями, а это настолько «громко», насколько дела вообще могут говорить. При ближайшем рассмотрении смысл этой максимы в том, что действия, отличные от речевых актов, обычно служат лучшим доказательством того, во что деятель верит на самом деле, нежели любые