Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

Есть несколько причин, почему подобное раздувание до непостижимости может быть адаптацией, повышающей приспособленность мема. Во-первых, как только что было отмечено, оно склонно вызывать благоговение и привлекать к себе внимание. Это настоящий павлиний хвост экстравагантного самопредъявления, и меметика предсказывает, что нечто вроде гонки вооружений в парадоксологии должно начаться тогда, когда религии сталкиваются с ослаблением преданности прихожан. Размеры павлиньих хвостов в конечном счете ограничены элементарной физической неспособностью павлинов таскать за собой еще более огромные хвосты, и парадоксология тоже неизбежно упирается в стену. Дискомфорт людей от чистой бессмыслицы силен, поэтому в повествовании всегда присутствуют интригующие, осмысленные элементы, перемежающиеся по-настоящему сбивающими с толку крупицами непостижимости. Аномалии дают мозгу хозяина пищу для размышлений — словно неразрешенный музыкальный каданс, — а значит, повод прокручивать их в голове снова и снова и сладостно недоумевать по их поводу.12 Во-вторых, как отмечалось в главе 5, непостижимость препятствует пересказу своими словами — что может стать гибелью для идентичности мема, — не оставляя хозяину иного реального выбора, кроме дословной передачи. («Я толком не знаю, что имел в виду папа Иоанн Павел II, но могу сказать вам, что он произнес: „Иисус есть Воплощенное Слово — единая и неделимая личность“».)

Докинз отметил расширение или усовершенствование этой адаптации: «Мем слепой веры обеспечивает собственное выживание простым бессознательным приемом: он препятствует рациональному исследованию» (1976, с. 212–213). В то время как «инициативы на основе веры» и другие подобные употребления этого термина сделали слово «вера» в сознании многих почти синонимом слова «религия» (как во фразе «люди всех вер»), важно напомнить себе, что далеко не во всех религиях есть место для этого понятия или чего-то даже близко на него похожего. Мем веры демонстрирует частотно-зависимую приспособленность: он особенно процветает в окружении рационалистических мемов. Там, где скептиков мало, мем веры не привлекает особого внимания, а потому имеет тенденцию впадать в спячку в умах и редко заново запускается в мемосферу (Деннет, 1995b, с. 349). В самом деле, это преимущественно христианская черта, и, как мы недавно отмечали, иудаизм на самом деле поощрял активные интеллектуальные дебаты по поводу значения и даже истинности многих своих священных текстов. Тем не менее, подобный «атлетизм» почитается и в иудейской практике, как объясняет один раввин:

То, что большинство законов кашрута [кошерности] являются божественными предписаниями, для которых не дается никаких разумных обоснований, на все 100 процентов бьет в цель. Очень легко не убивать людей. Очень легко. Чуть труднее не красть, потому что время от времени возникает соблазн. Так что это не слишком убедительное доказательство того, что я верю в Бога или исполняю Его волю. Но если Он говорит мне не пить в обед кофе с молоком после мясного фарша с горохом, это испытание. Единственная причина, по которой я это делаю, заключается в том, что мне так велели. Это совершение чего-то трудного. [Guardian, 29 июля 1991, цит. по: Докинз, 1993, с. 22]

Ислам, между тем, обязывает правоверных пять раз в день прерывать любые свои дела ради молитвы, независимо от того, насколько неудобным или даже опасным оказывается этот акт лояльности. Идея о том, что мы доказываем свою веру тем или иным экстравагантным поступком — например, предпочитая смерть отречению от догмата, которого мы даже не понимаем, — позволяет нам провести чёткое различие между религиозной верой и той верой, которую я, к примеру, испытываю к науке. Моя вера в компетентность таких физиков, как Ричард Фейнман, например, позволяет мне одобрять — и, если до этого дойдет, делать крупные ставки на истинность — утверждения, которых я не понимаю. До этого момента моя вера мало чем отличается от религиозной, но у меня нет ни малейшего желания идти на смерть, лишь бы не отрекаться от формул физики. Смотрите:

E не равно mc2, не равно, не равно! Я соврал, вот так-то!

Я не чувствую никакой вины, позволяя себе эту маленькую шутку, в отличие от людей, для которых было бы мучительно трудно произнести кощунственные слова или отречься от своего символа веры. Но разве моя вера в истинность положений квантовой механики, которую — я признаю это — я не понимаю, не является в каком-то смысле все же религиозной верой? Позвольте мне выдумать глубоко религиозного человека, профессора Фейта,13 чтобы он произнес небольшую речь, формулирующую это обвинение. Профессор Фейт хочет научить меня новому слову — «апофатический»:

Бог — это Нечто Прекрасное. Он — подобающий адресат для молитв, и это примерно всё, что мы можем о Нем сказать. Мое представление о Боге — апофатическое! Что это значит, спросите вы? Это значит, что я определяю Бога как невыразимого, непознаваемого, находящегося за пределами всякого человеческого понимания. Послушайте, что пишет Саймон Оливер о недавней книге Дениса Тернера «Faith Seeking» (2003):

...Бог, отвергаемый современным атеизмом, — это не Бог ортодоксального, досовременного христианства. Бог не является каким-то объектом, чье существование можно было бы отрицать так же, как отрицают существование Санта-Клауса. Бог Тернера — во многом обязанный своим образом средневековым мистикам — глубоко апофатичен, совершенно иной и, в конечном счете, есть непознаваемая тьма. Мы начинаем наше путешествие в эту инаковость с осознания того, что наше бытие — это благодатный дар. [с. 32]

А вот что пишет о буддизме Раймундо Паниккар:

Термин «апофатический» обычно используется применительно к эпистемологическому апофатизму, утверждающему лишь то, что высшая реальность невыразима — то есть человеческий разум неспособен постичь, охватить ее, — хотя сама эта высшая реальность может представляться постижимой, даже в высшей степени постижимой in se. Таким образом, гносеологический апофатизм предполагает невыразимость высшей реальности лишь quoad nos. Буддийский же апофатизм стремится перенести эту невыразимость в самое сердце самой высшей реальности, провозглашая, что эта реальность — поскольку ее логос (ее выражение и передача) относится уже не к порядку высшей реальности, а именно к проявлению этого порядка, — невыразима не просто по отношению к нам, но и как таковая, quoad se. Таким образом, буддийский апофатизм — это онтический апофатизм. [1989, с. 14]

Я утверждаю, что эти заявления на самом деле не так уж отличаются от слов ваших ученых. Физики пришли к пониманию, что материя не состоит из скоплений твердых маленьких шариков (атомов). Материя устроена гораздо более странно, признают они, но все равно продолжают называть ее материей, хотя знают в основном то, чем материя не является, а не то, что она есть. Они по-прежнему называют их атомами, но больше не