Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

Похоже, мы до сих пор не знаем, во что на самом деле верят Друзы. Нам может прийти в голову вопрос: знают ли они это сами? И нам также может прийти в голову вопрос: так ли это важно? И это подводит меня ко второму ливанскому уроку.

В 1951 году Ким Филби, высокопоставленный сотрудник британской секретной службы (СИС), попал под подозрение в том, что он является двойным агентом — высокопоставленным предателем, работающим на советский КГБ. СИС провела секретный трибунал, но на основании представленных улик Филби был признан невиновным. Хотя СИС не смогла доказать его вину, они вполне разумно отказались вернуть его на наиболее конфиденциальную должность, поэтому он ушел в отставку и уехал в Ливан, где стал работать журналистом. В 1963 году советский перебежчик в Лондоне подтвердил, что Филби был двойным агентом, и когда сотрудники СИС отправились в Бейрут, чтобы предъявить ему обвинения, он бежал в Москву, где и провел остаток жизни, работая на КГБ.

Или нет? Когда Филби впервые появился в Москве, КГБ (по всей видимости) заподозрил в нем британского засланца — если угодно, тройного агента. Был ли он им на самом деле? В разведывательных кругах годами ходила подобная история. Суть ее сводилась к тому, что, когда СИС «оправдала» Филби в 1951 году, они нашли блестящий способ справиться с деликатной проблемой доверия:

«Поздравляем, Ким, старина! Мы всегда знали, что ты предан нашему делу. И для следующего задания мы хотели бы, чтобы ты притворился, будто уходишь из СИС — понимаешь, затаив обиду из-за того, что мы не восстановили тебя в прежней должности, — и перебрался в Бейрут, где устроился бы журналистом в изгнании. В надлежащее время мы дадим тебе повод «бежать» в Москву, где твои товарищи в конце концов тебя оценят, ведь ты сможешь выдать им кучу относительно безобидной инсайдерской информации, которой уже владеешь. Мы же будем снабжать тебя тщательно дозированными порциями разведданных — и дезинформации, — которые русские с удовольствием примут, даже если у них возникнут сомнения. Как только ты войдешь к ним в доверие, мы бы хотели, чтобы ты начал сообщать нам обо всем, что они замышляют, какие вопросы тебе задают и тому подобном».

Как только СИС дала Филби это новое задание, все их тревоги рассеялись. Было попросту неважно, был ли он искренним британским патриотом, притворяющимся обиженным агентом, или же преданным советским агентом, притворяющимся лояльным британским агентом (который притворяется обиженным агентом...). В обоих случаях он вел бы себя абсолютно одинаково; его действия можно было бы истолковать и предсказать с помощью любого из двух зеркальных профилей интенциональной установки. В одном случае он глубоко убежден, что ради британского дела стоит рисковать жизнью; в другом — глубоко убежден, что перед ним открывается прекрасная возможность стать героем Советского Союза, притворяясь, будто он глубоко убежден, что ради британского дела стоит рисковать жизнью, и так далее. Советская сторона тем временем, без сомнения, пришла бы к аналогичному выводу и не стала бы ломать голову над тем, кем на самом деле был Филби — двойным, тройным или четверным агентом. Согласно этой истории, Филби был ловко превращен в своего рода живой телефон, простой канал передачи информации, который обе стороны могли использовать в любых угодных им целях, рассчитывая на высокую точность трансляции передаваемых через него сведений и не заботясь о том, кому на самом деле принадлежит его преданность.

В 1980 году, когда положение Филби в глазах его московских кураторов (по-видимому) улучшалось, я был приглашенным исследователем в Колледже Всех Душ в Оксфорде, а еще одним приглашенным исследователем в то время оказался сэр Морис Олдфилд, ушедший в отставку глава МИ-6 — ведомства, отвечающего за контршпионаж за пределами Великобритании, и один из руководителей спецслужб, направлявших траекторию Филби. (Сэр Морис послужил для Яна Флеминга прототипом «М» в романах о Джеймсе Бонде.) Как-то вечером, после обеда, я спросил его, правда ли то, что я слышал об этой истории, на что он довольно раздраженно ответил, что все это полная чепуха. Он выразил пожелание, чтобы люди просто оставили бедного Филби в покое и дали ему спокойно дожить свои дни в Москве. Я ответил, что рад услышать его ответ, но нам обоим приходится признать: именно так он и ответил бы мне, окажись эта история правдой! Сэр Морис сердито взглянул на меня и промолчал.14

Эти две истории в крайней форме иллюстрируют фундаментальную проблему, с которой сталкивается любой, кто намерен изучать религиозные верования. Многие комментаторы отмечали, что типичные, канонические религиозные верования невозможно проверить на истинность. Как я уже предполагал ранее, это едва ли не определяющая характеристика религиозных вероучений. Их нужно «принимать на веру», и они не подлежат (научному или историческому) подтверждению. Но более того, по этой и другим причинам выражения религиозной веры нельзя принимать за чистую монету. Антропологи Крейг Палмер и Лайл Стедман (2004, с. 141) цитируют сетования своего выдающегося предшественника, антрополога Родни Нидема, который испытывал разочарование во время работы с племенем пенан во внутренних районах Борнео:

«Я понял, что не могу с уверенностью описать их отношение к Богу, было ли это верой или чем-то иным... По сути, как мне пришлось угрюмо заключить, я просто не знал, каков был их психический настрой по отношению к персонажу, в которого, как я предполагал, они верили... Очевидно, одно дело — сообщать о принятых представлениях, разделяемых тем или иным народом, и совсем другое — утверждать, каково было их внутреннее состояние (например, вера), когда они выражали или вынашивали подобные идеи. Если же этнограф утверждает, будто люди во что-то верили, в то время как он на самом деле не знает, что происходило у них внутри, то его описание, как мне подумалось, безусловно, должно быть крайне ущербным в самых фундаментальных аспектах». [Needham, 1972, pp. 1-2]

Палмер и Стедман усматривают в этом признании Нидема сигнал о необходимости перестроить антропологические теории, сделав их описанием религиозного поведения, а не религиозной веры: «В то время как религиозные убеждения не поддаются идентификации, религиозное поведение поддается, и этот аспект человеческого опыта может быть осмыслен. Нам необходимо объяснение этого наблюдаемого религиозного поведения, ограниченное лишь тем, что поддается наблюдению» [с. 141]. Далее они пишут, что Нидем практически одинок в осознании глубоких последствий этого факта непостижимости религиозных признаний, однако сами они упускают из виду еще более глубокое следствие: аборигены находятся в той же лодке,