Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

вернуться к априорным аргументам как к своего рода страховочной сетке после того, как они увидят, что можно выжать из эмпирического аргумента — аргумента от замысла, включая его недавние варианты, апеллирующие к антропному принципу. Аргумент от замысла, безусловно, является самым интуитивным и популярным и остается таковым на протяжении веков. Ведь здравый смысл подсказывает (разве нет?), что все чудеса живого мира должны были быть устроены неким Разумным Творцом? Не могло же все это оказаться просто случайностью? И даже если эволюция путем естественного отбора объясняет устройство живых существ, разве «тонкая настройка» законов физики, сделавшая саму эту эволюцию возможной, не требует Настройщика? (Это и есть аргумент от антропного принципа.) Нет, здравый смысл тут ни при чем; да, все это вполне могло быть результатом «случайностей», использованных неумолимыми природными закономерностями; и нет, тонкую настройку законов физики можно объяснить без постулирования Разумного Настройщика. Я подробно рассматривал эти аргументы в своей книге «Опасная идея Дарвина» (особенно в главах 1 и 7),17 поэтому здесь я воспроизведу не сами свои контраргументы, а лишь краткое резюме того отступления, к которому опасная идея Дарвина принуждала теологию на протяжении последних полутора веков.

Мы начали с несколько детского представления об антропоморфном Боге-Ремесленнике и признали, что эта идея, если понимать ее буквально, находится на верном пути к вымиранию. Когда мы взглянули глазами Дарвина на реальные процессы конструирования, продуктом которых к настоящему моменту являемся мы сами и все чудеса природы, мы обнаружили, что Пейли был прав, видя в них результат колоссальной работы по проектированию. Однако мы нашли этому иное, не связанное с чудесами объяснение: как процессу массово-параллельного и потому невероятно расточительного, слепого, алгоритмического перебора вариантов дизайна, в котором, тем не менее, малейшие приращения удачных решений бережно сохранялись, копировались и использовались вновь на протяжении миллиардов лет. Изумительное своеобразие или индивидуальность творения были следствием вовсе не шекспировского изобретательского гения, а непрерывного вмешательства случая — разрастающейся последовательности того, что Крик (1968) назвал «застывшими случайностями».

Такое видение творческого процесса, по-видимому, все еще оставляло за Богом роль Законодателя, но она, в свою очередь, уступила место ньютоновской роли Законоискателя, которая, как мы недавно убедились, тоже испарилась, вообще не оставив в этом процессе никакого Разумного Начала. Остается лишь то, что этот процесс, слепо перебирая варианты на протяжении вечности, ненамеренно находит (когда вообще что-то находит), — вневременная платоническая возможность порядка. Это и вправду нечто прекрасное, как без конца восклицают математики, однако само по себе оно не является чем-то разумным, но — о чудо из чудес! — является чем-то умопостигаемым. Будучи абстрактной и находясь вне времени, эта возможность не имеет ни начала, ни происхождения, требующего объяснения.18 А вот что действительно требует объяснения своего происхождения, так это сама конкретная Вселенная, и, как давно спросил Филон Юма: почему бы не остановиться на материальном мире? Она, как мы видели, действительно совершает своего рода абсолютный трюк по вытягиванию себя за волосы; она создает себя ex nihilo, или, во всяком случае, из чего-то почти неотличимого от полного ничто. В отличие от озадачивающе таинственного, вневременного самосотворения Бога, это самосотворение — лишенный всякого чуда трюк, оставивший множество следов. И, будучи не просто конкретной, но и продуктом изысканно индивидуального исторического процесса, она представляет собой творение абсолютной уникальности — охватывающее и заставляющее померкнуть все романы, картины и симфонии всех когда-либо живших художников, — занимающее в гиперпространстве возможностей уникальное, отличное от всех остальных положение.

Бенедикт Спиноза в XVII веке отождествил Бога и Природу, утверждая, что научные исследования — это и есть истинный путь теологии. За эту ересь он подвергся преследованиям. В еретическом видении Спинозы Deus sive Natura (Бог, или Природа) есть некая тревожная (а для кого-то — заманчивая) двуликость Януса: предлагая свое научное упрощение, олицетворял ли он Природу или деперсонализировал Бога? Более продуктивный дарвиновский взгляд дает нам структуру, в которой мы можем увидеть разум Матери-Природы (или это всего лишь видимость разума?) как не чудотворное и не таинственное — а потому еще более удивительное — свойство этой самосозидающей сущности. [Деннет, 1995b, с. 184–185]

Кем следует считать Спинозу — атеистом или пантеистом? Он узрел величие природы, а затем нашел способ избавиться от посредника! Как я писал в конце своей предыдущей книги:

Древо Жизни не является ни совершенным, ни бесконечным в пространстве или времени, но оно реально, и если оно не представляет собой ансельмово «Бытие, больше которого невозможно помыслить», то это уж точно бытие, которое превосходит все, что любой из нас когда-либо сможет помыслить во всей его детальной полноте. Священно ли что-нибудь? Да, скажу я вслед за Ницше. Я не мог бы молиться ему, но я готов засвидетельствовать его великолепие. Мир священен. [1995b, с. 520]

Делает ли это меня атеистом? Безусловно, в очевидном смысле. Если то, что вы считаете священным, не является Личностью, которой вы могли бы молиться или которую считали бы подходящим адресатом для благодарности (или гнева, когда бессмысленно погибает близкий человек), то в моем понимании вы атеист. Если из верности традиции, соображений дипломатии или ради защитной маскировки (что сегодня крайне важно, особенно для политиков) вы хотите отрицать то, кем являетесь, это ваше личное дело, но не обманывайте себя. Возможно, в будущем, если больше из нас, Брайтов, открыто выступят и спокойно заявят, что мы, конечно же, больше не верим ни в одного из этих богов, станет возможным избрать атеиста на какую-нибудь должность повыше сенатора. Сегодня среди наших сенаторов есть иудеи и женщины, а в Конгрессе заседают гомосексуалы, так что будущее кажется многообещающим.

Итак, с верой в Бога мы разобрались. А как насчет веры в веру в Бога? Мы все еще не исследовали все основания для этой веры в веру. Разве это не правда? То есть разве не правда, что вне зависимости от того, существует Бог или нет, религиозная вера важна как минимум в той же мере, что и вера в демократию, верховенство закона или свободу воли? Весьма распространенное (хотя далеко не всеобщее) мнение гласит, что религия является оплотом морали и смысла. Без религии мы бы скатились в анархию и хаос, в мир, где «всё дозволено».

В предыдущих пяти главах мы вскрыли целый ряд знакомых уловок, которые открывались вновь и вновь и служили для того, чтобы защитить религиозные практики от исчезновения или неузнаваемого размывания. Если мрачной стороной этого процесса является создание клептократий и других откровенно пагубных организаций, способных наживаться на невинных людях, то его отрадная сторона