Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

в награду за свои старания получить пощечину, ведь влюбленные люди часто считают делом чести реагировать иррационально и агрессивно на любое мнимое пренебрежение к предмету их любви. В конце концов, в этом и заключается весь смысл влюбленности. Когда говорят, что любовь слепа, это произносят без сожаления. Общепринято считать, что любовь должна быть слепой; сама идея какой-либо оценки должна быть под запретом, когда речь заходит об истинной любви. Но почему? Житейская мудрость не дает ответа, а прагматичные экономисты долгое время отвергали эту идею как романтическую чушь, однако эволюционный экономист Роберт Фрэнк указал на то, что для феномена романтической любви на стихийном рынке поиска партнеров у людей на самом деле существует превосходное (свободно плавающее) обоснование:

Поскольку поиск обходится дорого, разумно остановиться на каком-то партнере до того, как будут изучены все потенциальные кандидаты. Однако после того, как партнер выбран, соответствующие обстоятельства часто меняются... Возникающая в результате неопределенность делает неблагоразумным осуществление совместных инвестиций, которые в противном случае были бы крайне выгодны для каждой из сторон. Чтобы способствовать этим инвестициям, каждая сторона хочет взять на себя связывающее обязательство оставаться в отношениях... Объективные личные характеристики могут по-прежнему играть определенную роль в определении того, какие люди изначально наиболее привлекательны друг для друга, на что указывают многочисленные свидетельства. Но поэты, безусловно, правы в том, что связь, которую мы называем любовью, не состоит из рациональных размышлений об этих характеристиках. Вместо этого она представляет собой внутреннюю связь, при которой человек ценится сам по себе. И именно в этом заключается ее ценность как решения проблемы обязательств. [1988, с. 195–196]

Как пишет Стивен Пинкер, «если вы прошепчете своей возлюбленной, что ее внешность, потенциальный доход и уровень IQ соответствуют вашим минимальным стандартам, это, скорее всего, убьет всякий романтический настрой, даже если ваше утверждение статистически верно. Путь к сердцу человека лежит через заявление прямо противоположного — что вы влюблены, потому что ничего не можете с собой поделать» (1997, с. 418). Эта продемонстрированная (или, по крайней мере, страстно задекларированная) беспомощность — лучшее, что вы можете предоставить в качестве гарантии того, что вы больше не продолжаете поиски. Однако, как и любой коммуникативный сигнал, если его можно без особых затрат подделать, ваш сигнал о верности обязательствам будет неэффективным, и результатом, как это часто бывает в мире сигнализации у животных, станет инфляционная спираль дорогостоящих сигналов (Zahavi, 1987). И дело не только в безумно влюбленных юношах, которые осыпают своих избранниц подарками, которые им едва по карману; шалаши птиц-шалашников — это дорогостоящее вложение, равно как и «брачные дары» в виде пищи и других благ, преподносимые самцами мотыльков, жуков, сверчков и многих других существ.

Не была ли наша эволюционировавшая способность к романтической любви использована религиозными мемами? Это, безусловно, был бы «Хороший Трюк». Это заставило бы людей думать, будто на самом деле благородно оскорбляться, яростно нападать на всех скептиков, наносить неистовые удары направо и налево, не заботясь о собственной безопасности — не говоря уже о безопасности того, на кого они нападают. Их возлюбленный объект заслуживает никак не меньше этого, думают они: полной решимости искоренить богохульника. Из такого материала и создаются фетвы, но этот мем отнюдь не ограничивается исламом. Есть множество заблуждающихся христиан, которые, например, с упоением будут лелеять мысль о том, чтобы продемонстрировать всю глубину своей преданности, осыпая меня оскорблениями за то, что я посмел подвергнуть сомнению их любовь к Иисусу. Прежде чем они начнут действовать под влиянием фантазий, тешащих их самолюбие, я надеюсь, они остановятся и подумают, что любое подобное действие на самом деле навлечет бесчестье на их веру.

Одним из самых печальных зрелищ прошлого века стало то, как фанатики всех вероисповеданий и этнических групп оскверняли собственные святыни и священные места, навлекая позор и бесчестье на свое дело своими актами фанатичной преданности. Косово, возможно, и было священным местом для сербов со времен битвы 1389 года, но трудно представить, как сербы могут продолжать дорожить памятью о нем после событий недавней истории. Разрушив «идолопоклоннические» буддийские памятники в Афганистане, талибы опозорили себя и свою традицию так, что на искупление этого потребуются века добрых дел. Убийство сотен мусульман в отместку за убийство десятков индуистов в храме Акшардхам в Гуджарате пятнает репутацию обеих религий, чьим фанатичным приверженцам следовало бы напомнить, что остальной мир не просто равнодушен к их демонстрациям преданности, но уже сыт ими по горло. Что действительно произвело бы впечатление на нас, неверных, так это заявление — одностороннее или совместное, — что оспариваемая территория отныне должна считаться Залом позора, более не священным, а, напротив, служащим напоминанием всем и каждому о пагубности фанатизма.

После 11 сентября 2001 года я часто думал, что миру, возможно, повезло, что нападавшие выбрали своей целью Всемирный торговый центр, а не статую Свободы, ведь если бы они разрушили наш священный символ демократии, боюсь, мы, американцы, не смогли бы удержаться от того, чтобы предаться пароксизмам мести, подобных которым мир еще не видел. Случись такое, это осквернило бы значение статуи Свободы без всякой надежды на последующее искупление — если бы вообще остались люди, которых бы это волновало. От своих студентов я узнал, что эта моя тревожная мысль подвержена нескольким досадным превратным толкованиям, поэтому позвольте мне развить ее, чтобы их упредить. Убийство тысяч невинных людей во Всемирном торговом центре было гнусным преступлением, гораздо более страшным злом, чем было бы разрушение статуи Свободы. И да, Всемирный торговый центр был гораздо более подходящим символом для гнева «Аль-Каиды», чем была бы статуя Свободы, но именно по этой причине он, как символ, не значил так много для нас. То был Мамона, Плутократы и Глобализация, а не Леди Свобода. Подозреваю, что ярость, с которой многие американцы отреагировали бы на неописуемое осквернение нашего заветного национального символа, чистейшего воплощения наших демократических устремлений, сделала бы разумный и взвешенный ответ чрезвычайно трудным. В этом и заключается великая опасность символов — они могут стать слишком «священными». Важной задачей для религиозных людей всех вероисповеданий в XXI веке станет распространение убеждения, что нет поступков более бесчестных, чем причинение вреда «неверным» того или иного толка за «неуважение» к флагу, кресту или священному тексту.

Призывая к учету всех плюсов и минусов религии, я рискую получить по носу или кое-что похуже, и все же я не отступаю. Почему? Потому что считаю крайне важным разрушить это заклятие и заставить всех нас внимательно взглянуть на вопрос, с которого я начал этот раздел: правы