Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

кого пытаются исключить, и неправы, полагая, будто существуют хоть какие-то основания для ограничения исследований религии рамками круга верующих. Если мы будем говорить это вежливо, твердо и часто, они, возможно, в конце концов перестанут разыгрывать эту карту и позволят нам продолжить наши исследования, как бы нам ни мешало отсутствие веры. Нам просто придется работать усерднее.

Схожей дымовой завесой является более общее заявление о том, что методы естественных наук в принципе не способны продвинуть нас в изучении человеческой культуры, поскольку здесь требуется «семиотика» или «герменевтика», а не эксперименты. Излюбленным выразителем этой позиции является антрополог Клиффорд Гирц, сформулировавший её следующим образом:

Разделяя мнение Макса Вебера о том, что человек — это животное, висящее в паутине смыслов, которую оно само же и сплело, я принимаю культуру за эту паутину, а её анализ, следовательно [курсив автора], вижу не как экспериментальную науку в поисках законов, а как науку интерпретативную, занятую поисками смыслов. [1973, с. 5]

«Следовательно»? В далеком 1973 году это, возможно, еще могло сойти за убедительный довод, но сегодня этот аргумент безнадежно устарел. То, что мы, человеческие существа, плетем паутину смыслов, не подлежит сомнению, однако эту паутину можно анализировать с помощью методов, которые существенным образом включают в себя эксперименты и строгую методологию естественных наук. Интерпретация в естественных науках не противопоставляется эксперименту, да и наука вовсе не сводится к подведению всего под некий охватывающий закон. Вся когнитивная наука и вся эволюционная биология, к примеру, носят интерпретативный характер, тесно перекликаясь с некоторыми интерпретативными стратегиями гуманитарных наук и антропологии (Dennett, 1983, 1995b).

На самом деле одно из немногих серьезных различий между естественными и гуманитарными науками состоит в том, что слишком многие мыслители-гуманитарии решили, будто постмодернисты правы: все это лишь истории, а всякая истина относительна. Один культурный антрополог, чье имя мы называть не будем, недавно заявил своим студентам, что одна из замечательных особенностей его области науки заключается в том, что при наличии одного и того же набора данных ни один антрополог не придет к той же интерпретации, что и другой. И точка. У ученых-естественников тоже часто возникают подобные разногласия по поводу интерпретации общего массива неоспоримых данных, но для них это лишь начало работы по их разрешению: кто из них неправ? Затем планируются эксперименты, дополнительный статистический анализ и тому подобное, призванные ответить на этот вопрос — путем поиска истины (не Истины с заглавной «И» обо всем на свете, а самой заурядной истины касательно конкретного мелкого фактического разногласия). Именно этот последующий процесс (который может занимать годы) объявляется невозможным или ненужным упомянутыми идеологами, которые глумятся над самой мыслью о том, что в подобных вопросах можно открыть какие-то объективные истины. Разумеется, они не могут претендовать на то, чтобы доказать отсутствие объективной истины, ведь это было бы вопиющим самопротиворечием, и хотя бы настолько они уважают логику. Поэтому они довольствуются тем, что кудахчут над самонадеянностью и наивностью всякого, кто все еще верит в истину. Трудно передать, насколько скучен этот непрекращающийся шквал защитных насмешек, поэтому неудивительно, что некоторые исследователи перестали пытаться опровергать его и вместо этого предпочитают над ним подтрунивать:

«Например, прямо сейчас я стучу по клавиатуре с намерением создать связный рассказ о логике постмодернизма. Если бы кто-то стал изучать меня, он мог бы заглянуть глубже этого поверхностного намерения, которое я только что озвучил, и вместо этого сделать вывод, что на самом деле я выдумываю историю из своего личного опыта с целью продвижения своей академической карьеры. Чтобы достичь этого, как они могли бы утверждать, я конструирую дискурс, который отличает меня от других людей и тем самым повышает мою ценность как автора. (Чем сильнее я вас запутаю, тем умнее буду казаться!) Зачем я это делаю? Потому что я корыстолюбивый белый гетеросексуальный привилегированный мужчина-протестант, использующий знание ради власти (стратегия не смекалки, а манипуляции и эксплуатации). Для постмодернистов то, что преподносится как истина (например, эта книга), — это вымысел, всего лишь субъективный взгляд на реальность, маскирующий то, чем я занимаюсь на самом деле, — одурачиванием всех вокруг ради обретения и сохранения власти.» [Slone, 2004, с. 39–40]

Первопроходцам, чьи научные труды о религии я представлял ранее, — Атрану, Бойеру, Даймонду, Данбару, Лоусону, Макколи, Маккленону, Сперберу, Уилсону и остальным, — всем им приходится иметь с этим дело. В конечном счете забавно наблюдать за тем, как все они собираются с силами перед лицом этого натиска и, следуя по стопам Уильяма Джеймса, умоляют аудиторию о непредвзятости. Сколько мольбы! Ирония заключается в том, что эти бесстрашные чужаки проявили гораздо больше добросовестности в своих попытках благожелательно и со знанием дела взглянуть на религию, нежели самопровозглашенные защитники религии — в попытках понять точку зрения и методы тех, кому они противостоят. Когда защитники-гуманитарии изучат эволюционную биологию и когнитивную нейробиологию (а также статистику и все прочее) с той же энергией и воображением, которые ученые посвятили изучению истории, обрядов и вероучений различных религий, они станут достойными критиками трудов, которые внушают им страх.

Когда цюрихский специалист по античности Вальтер Буркерт в своих Гиффордских лекциях 1989 года отважился познакомить коллег-гуманитариев с биологическим подходом к происхождению религии, он стал по сути первым гуманитарием, попытавшимся преодолеть пропасть, двигаясь в противоположном направлении. Буркерт — выдающийся историк древней религии, прекрасно начитанный в антропологии, лингвистике и социологии, и он начал самостоятельно осваивать эволюционную биологию, которая, как он ясно осознает, должна лежать в основе его собственных теоретических изысканий. Одно удовольствие при чтении его книги «Создание священного: биологические следы в ранних религиях» (1996) — наблюдать, насколько ценной оказывается его сокровищница исторических прозрений, будучи помещенной в контекст биологических вопросов. И в то же время вызывает уныние то, насколько осторожно — буквально на цыпочках — ему, как он считает, приходится обходить болезненную сверхчувствительность своих коллег-гуманитариев, когда он привносит в их мир эти пугающие биологические концепции (Dennett, 1997, 1998b).

Ученым есть чему поучиться у историков и культурных антропологов. Инфраструктура для конструктивного сотрудничества уже существует в виде междисциплинарных журналов, таких как Journal for the Scientific Study of Religion и Method & Theory in the Study of Religion, а также Journal of Cognition and Culture, профессиональных сообществ и веб-сайтов. Одна из моих целей в этой книге — облегчить последующим исследователям проникновение в эти запретные зоны и поиск дружелюбных аборигенов для сотрудничества, чтобы им не приходилось прорубать себе путь сквозь джунгли враждебных защитников. Они обнаружат, что антропологи и историки уже додумались до большинства их