Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

«новых» идей и могут многое рассказать о связанных с ними проблемах, поэтому я рекомендую им вести себя скромно, задавать побольше вопросов и просто игнорировать зачастую поразительно грубые и снисходительные колкости, которые они вызывают у тех, кто страшится их приближения.1

3 Почему важно, во что вы верите?

Сегодня мы должны перейти от описания к оценке; мы должны спросить себя, могут ли данные плоды помочь нам судить об абсолютной ценности того, что религия привносит в человеческую жизнь.

— Уильям Джеймс, Многообразие религиозного опыта

Дело не просто в том, что я не верю в Бога и, естественно, надеюсь, что Бога нет! Я не хочу, чтобы Бог существовал; я не хочу, чтобы Вселенная была устроена таким образом. — Томас Нагель, Последнее слово

Прежде чем мы сможем спокойно перейти к главному вопросу, нам нужно убрать еще один, последний, защитный экран. Зачем верить в веру в Бога? Многие ответят: просто потому, что Бог существует! Они верят в деревья и горы, столы и стулья, людей и места, ветер и воду — и в Бога. Это действительно объяснило бы их веру в Бога, но никак не то, почему они придают вере в Бога такое огромное значение. В частности, почему людей так сильно волнует, во что верят о Боге другие люди? Я верю, что центр Земли состоит в основном из расплавленного железа и никеля. По сравнению с другими вещами, в которые я верю, это довольно масштабный и захватывающий факт. Только представьте: совсем рядом находится шар из расплавленного железа и никеля; размером он примерно с Луну, но гораздо ближе — фактически он находится прямо между мной и Австралией! Множество людей этого не знают, и тем хуже для них — ведь это совершенно потрясающий факт. Но меня совершенно не беспокоит то, что они не разделяют мою веру или мой восторг. Почему же тогда так важно, разделяют ли другие вашу веру в Бога?

Волнует ли это Бога? Я могу понять, что Иегова мог бы нешуточно рассердиться, обнаружив, что множество людей не замечают Его силы и величия. Иегова во многом потому и является столь захватывающим персонажем ветхозаветных сюжетов, что обладает царственной ревностью и гордостью, а также неуемным аппетитом к хвалебным песнопениям и жертвоприношениям. Но ведь мы уже переросли такого Бога (не так ли?). Творческий Разум, который, по мнению многих, проделал всю ту работу по проектированию, которую мы, эволюционисты, приписываем естественному отбору, едва ли может быть ревнивым Существом, верно? Я знаю профессоров, которые страшно раздражаются, если вы делаете вид, будто не слышали об их опубликованных трудах, но трудно понять, почему Творческому Разуму, создавшему ДНК, метаболический цикл, мангровые деревья и кашалотов, должно быть дело до того, признаёт ли какое-либо из Его творений Его авторство. Второму закону термодинамики нет дела до того, верит ли в него кто-нибудь, и, как мне кажется, Первооснова Всего Сущего должна быть столь же неподвижным перводвигателем.

Один антрополог как-то рассказал мне об африканском племени (не помню его названия), чьи дела с соседями велись в весьма неторопливом темпе. Гонец, отправленный пешком в селение соседнего племени, после прибытия целый день отдыхал, прежде чем приступить к официальным делам, поскольку ему нужно было дождаться, пока его догонит душа. Души в этой культуре, судя по всему, передвигаются неспешно. Похожее временное отставание мы можем наблюдать и в переходе, который совершили многие верующие от крайне антропоморфного Бога к Богу более абстрактному и трудновообразимому. Они по-прежнему используют антропоморфный язык, говоря о Боге, который (sic) вовсе не является сверхъестественным существом, а представляет собой лишь сущность (говоря полезным, хотя и философски несостоятельным термином Старка). Вполне очевидно, зачем они это делают: это позволяет им сохранить все те коннотации, без которых невозможно придать какой-либо смысл личной любви к Богу. Полагаю, можно испытывать определенную привязанность или благодарность к закону природы — «Старая добрая гравитация, никогда тебя не подведет!» — но истинным объектом поклонения обязательно должна быть некая личность, пусть и невообразимо непохожая на нас, говорящих бесперых двуногих. Только личность может по-настоящему в вас разочароваться, если вы ведете себя плохо, или ответить на ваши молитвы, или простить вас, так что «теологическая некорректность», выражающаяся в упорном представлении Бога в виде Мудрого Старца на Небесах, не только терпимо воспринимается специалистами, но и деликатно поощряется.

На рубеже двадцатого века Уильям Джеймс высказал мнение: «Сегодня божество, требующее кровавых жертв ради своего умилостивления, показалось бы слишком кровожадным, чтобы воспринимать его всерьез» (1902, с. 328), однако век спустя мало кто публично согласится с Томасом Нагелем, когда тот откровенно заявляет, что не хотел бы существования такого Бога. (Сомневаюсь, что Нагелю претит спинозовское Deus sive Natura — Бог, или Природа, — и вполне возможно, что он так же безразличен к Первооснове Всего Сущего, чем бы она ни была, как и я.) Под давлением аргументов многие настаивают на том, что антропоморфный язык, используемый для описания Бога, носит метафорический, а не буквальный характер. Можно было бы предположить, что в силу этого странное прилагательное «богобоязненный» со временем выйдет из употребления, оставись ископаемым следом довольно неловкого, инфантильного периода в нашем религиозном прошлом, однако ничего подобного не произошло. Люди хотят Бога, которого можно любить и бояться так же, как любят или боятся другого человека. «Одним словом, религия — это монументальная глава в истории человеческого эгоизма. Боги, в которых верят — будь то грубые дикари или люди, дисциплинированные интеллектуально, — сходятся друг с другом в том, что признают личные призывы», — отмечал Джеймс. «Сегодня, в такой же мере, как и в любую прошлую эпоху, религиозный человек скажет вам, что божественное обращается к нему исходя из его личных забот» (1902, с. 491).

Для многих верующих, разумеется, все это очевидно. Бог — конечно же — это личность, которая говорит с ними напрямую, если не каждый день, то по крайней мере в откровении, случающемся раз в жизни. Но, как указывал Джеймс, самим верующим не стоит придавать слишком большого значения подобному опыту:

Сверхнормальные явления, такие как голоса и видения, непреодолимое впечатление от смысла внезапно открывшихся текстов Писания, умиление чувств и бурные порывы, связанные с кризисом душевного перелома, — все это может иметь вполне естественное происхождение или, что еще хуже, быть подстроено Сатаной. [1902, с. 238]

Таким образом, как бы ни были некоторые люди убеждены своим сильным личным опытом, подобные откровения плохо приживаются на чужой почве. Их нельзя использовать в качестве аргументов