Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

class="p1">Но был свет. И лампы, что не мерцали. А это уже значило многое, потому как электричество здесь добывали с боем — из дизельных генераторов, спрятанных глубоко под землей, в защищенных от холода отсеках. Они гудели, как дикие звери, но зато давали достаточно энергии, чтобы освещать дома.

А еще здесь был диван, обитый темной тканью, лампа в углу, массивный деревянный стол и ковер на полу — толстый, мягкий, с длинным ворсом, будто созданный для того, чтобы в нем утопать.

Я тут же рухнула на него и впервые за день позволила себе просто не двигаться. После схватки и непрерывного бега мышцы ныли, гудели под кожей.

Казалось, ничто не могло заставить меня подняться.

Но вдруг в проеме двери раздался голос старшего смотрителя:

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, слегка поклонившись. — Не желаете ли поужинать? Несмотря на поздний час, я могу распорядиться, чтобы вам доставили еду.

При одном лишь упоминании о еде у меня громко заурчал живот.

Я недовольно дернула хвостом, но Виктор лишь хмыкнул, откинулся на спинку дивана и негромко спросил:

— Скажите, у вас случайно не найдется пары свежих сердец? Для нее.

Старший смотритель кивнул.

— Найдем, сэр, — ответил он ровно.

Едва сдержав удивление, Виктор добавил:

— И для нас… на ваше усмотрение.

— Конечно, сэр, — отозвался смотритель.

Он удалился бесшумно, оставив после себя лишь легкий запах воска и холода, впитавшегося в его одежду.

Через двадцать минут смотритель вернулся вместе с помощником. Они молча внесли подносы и аккуратно расставили еду на столах.

Для Виктора подали тонко нарезанное жареное сердце с теплой ячменной кашей и клюквенным соусом.

Телохранителю досталась тушеная говядина с пастернаком и репой, ломоть плотного хлеба и крепкий чай с шиповником.

Но я даже не удостоила их блюда взглядом.

Запах ударил в ноздри — насыщенный, тягучий, металлический. Пробуждающий. Настоящий.

Я приподняла голову, медленно потянулась и встала.

Говяжье сердце в отполированной до блеска миске — пожалуй, единственное, ради чего стоило покинуть ковер.

Виктор ничего не сказал. Только усмехнулся краем губ, наблюдая, как я вонзаю клыки в темную мякоть и с коротким хрустом разрываю ее.

Какое-то время он просто сидел, следя за тем, как я вгрызаюсь в теплое мясо. И только когда я закончила трапезу, он наконец спросил:

— Ты заметила что-нибудь подозрительное? Что могло бы представлять для нас угрозу.

Я подняла взгляд и покачала головой.

Нет.

Здесь все было… правильно.

В этом холоде, в тишине, в плотных, безмолвных тенях. Более того, во всем этом было что-то знакомое. Близкое. Почти родное.

Здесь было хорошо.

Здесь было как дома.

Сытый желудок и накопившаяся за день усталость навалились разом. Я улеглась в тени стола, где свет не мешал глазам, вытянула лапы и уложила на них голову.

Я слушала ровное дыхание Виктора, шелест ткани, скрип дерева под его ногами. Где-то посреди этого спокойного ритма я и уснула. Сама не заметила, как.

Далекий звук коснулся слуха, — тонкий, почти нереальный.

Мелодия.

Она была такой прозрачной и легкой, что сперва я приняла ее за сон.

Но ноты, пришедшие из ниоткуда, становились яснее. Ритм нарастал. И я открыла глаза.

Какое-то время просто лежала, прислушиваясь.

Мелодия не стремилась завладеть — не звала и не тянула.

Она просто существовала, так, как существует полярная ночь — без света, но с чистой, ослепительно холодной правдой в каждом звуке.

Я встала и, ведомая не столько разумом, сколько каким-то глубинным любопытством, вышла в холл. Потянула за ручку двери. Заперто.

На вид механизм был простой. Я попыталась подцепить его когтем, но он не спешил поддаваться.

Послышался скрип койки — чуткий слух уловил его мгновенно. Затем — щелчок замка. И тихий голос телохранителя:

— Только вернитесь до завтрака.

Я обернулась.

Он стоял в тени дверного проема, прислонившись плечом к косяку.

Я столько раз проходила мимо него, не удостаивая ни взглядом, ни мыслью. Словно он был частью интерьера.

Но в этот момент я посмотрела на него иначе. Что-то теплое скользнуло внутри — благодарность. Может быть, даже симпатия.

Он открыл дверь. Все мысли улетучились, и я выскользнула наружу.

Я вслушивалась — в воздух, в землю, в пульс города. Но он молчал.

Ветер гулял меж домов, цеплялся за углы крыш, скользил по узким заснеженным улочкам. Я вдыхала его полной грудью, надеясь уловить хоть что-то — шорох, движение, дыхание, запах.

Но все было безмолвно. Ни зверя. Ни человека. Ни даже тончайшего следа страха.

Будто все живое осталось за каменными стенами. А за их пределами — пустота.

Это было странно.

Не тревожно, не враждебно — просто непривычно тихо.

И пусто.

Мелодия снова рассыпалась в воздухе чистым звуком. Она напоминала снег, медленно падающий на поверхность замерзшего озера — легкий, хрупкий, с тончайшими переливами.

Я двинулась в его сторону. С каждым шагом мелодия становилась все отчетливее.

Она привела меня в самый центр города.

Там, на заснеженной площади, окруженной ледяными скульптурами, стоял дом.

Он был старым. Каменная кладка потемнела от времени, стены изъедены ветрами и холодом — будто он давно забыл, что такое тепло.

Я сделала шаг вперёд, но взгляд привлекли фигуры вокруг. Они напоминали людей, застывших в миг между бегством и гибелью. Их было множество, целая армия. Казалось, сама природа через них пыталась удержать от шага вперед, умоляя не тревожить то, что скрывается внутри.

Я отступила и ловко взобралась на крышу соседнего здания. Оттуда открывался почти идеальный обзор.

Зал, что предстал передо мной, был просторным — с широкими мраморными плитами пола и высокими стенами, теряющимися в темноте.

В самом центре — черный рояль, будто вырезанный из самой ночи.

За роялем — силуэт мужчины.

Он сидел, опустив руки на клавиши, и играл, словно был продолжением инструмента. Его лицо оставалось скрытым в полумраке, но в осанке чувствовались сосредоточенность и покой. Ни одного лишнего движения. Только музыка.

Чистая, глубокая, как отражение далекого мира в замерзшей воде.

В этой мелодии не было ни горечи, ни мольбы, ни тревоги — только тоска. Настолько старая и глубокая, что от нее сжималось сердце.

Тоска по тому, что уже не приблизится.

Что навсегда останется по ту сторону — в вечной, недостижимой дали.

А здесь… только холод, который держит. Обнимает, как тьма под звездами. Как пустота между мирами, в которой уже не ждешь тепла.

И в этом — покой.

Ровный, бесконечный.

Такой, от которого замирает дыхание.

Мелодия оборвалась. Пальцы замерли на клавишах.

Он медленно поднялся. Подошел к окну и остановился, глядя