Капкан для Бурого - Ольга Гольдфайн

— Твою дивизию… — доносится то ли восхищённый, то ли обречённый вздох.

Татьяна вытирает набежавшие слёзы, а потом спохватывается и начинает ругать мужа:

— Ты же бросил курить! Сава! Ты же мне обещал!

Она колотит его кулачком в плечо, выплёскивая накопившийся в лесу стресс.

— А ты мне обещала больше не связываться со Стелкой. И что?

Танька опускает голову. Ей не надо напоминать обо всех ситуациях, в которые они вляпывались с подружкой.

Одёргиваю друга:

— Не бушуй, Савушкин, девкам досталось.

— Мало им досталось, надо бы добавить. Ремнём или розгами, — слышу вполне справедливый совет.

Осторожно, как гранату без чеки, достаю из машины Стеллу. Заношу её на руках в здание. Танька сзади семенит с сумкой.

Денисова аки ангелочек обвивает руками мою шею, положив головку на грудь.

Очереди нет. Только пьяный мужик с перебинтованной головой кемарит в сторонке.

Заношу Стеллу в кабинет врача. Следом медсестра приносит карточку, которую заполнили со слов Татьяны.

— Здравствуйте, у нас нога, — усаживаю Денисову на кушетку и киваю на посиневший костыль.

— Что случилось? — врач надевает очки и начинает заполнять бумаги, не глядя на пациентку.

— Упала девушка, — стараюсь как-то помягче обрисовать ситуацию.

— Откуда упала?

Какой-то дотошный попался врач.

Мужик, вот тебе не всё равно?..

— С дерева.

Врач замирает на секунду и переводит взгляд на красавицу: бабкин халат, отсутствие ресниц и бровей, сажа и грязь на лице наводят его на совершенно подозрительные мысли.

— Она из психиатрического отделения сбежать пыталась?

Стелка возмущённо краснеет, а я пытаюсь защитить даму:

— Что вы, доктор! Как можно! Девушка нормальная. Просто решили с подружкой ночью в лесу по деревьям полазить.

— Зачем? — непонимающе смотрит на меня эскулап.

Вздыхаю.

— Дури бабьей в голове много, вот и не могут спокойно жить.

— Понятно, — опускает взгляд врач и продолжает что-то записывать.

Хотя понятно, что ему ничего не понятно…

Тащу красоту на снимок, потом её закатывают в гипс, как я и предсказывал.

Денисова всё это время не открывает рта, и я напрягаюсь: уж не стряхнула ли головушку?

— Она у вас немая? — спрашивает доктор напоследок.

— Нет, наоборот, сильно разговорчивая. Наверное, язык прикусила, когда падала.

Время — три часа ночи. Мы сидим в пустом коридоре около кабинета врача.

Наконец, Стелла отмирает:

— Родители с дачи завтра приедут, а тут я… В гипсе… Мало маме возни с огородом и закрутками, ещё и за мной придётся ходить.

Денисова так тяжело вздыхает, что моё сердце плачет от жалости.

Не знаю, кто меня дёргает за язык:

— Вот что, друзья, я забираю эту чуму к себе. Так будет безопаснее и спокойнее для всех.

Сава жмёт руку другу:

— Мужик. Уважаю.

Он-то точно понимает, насколько рискованный сей жест доброй воли.

Танька и Стелла загадочно улыбаются.

Звезда вздыхает:

— Миш, как-то неудобно…

— Неудобно будет, если ты сейчас домой в таком виде завалишься. А потом твою маму в больничку с сердечным приступом увезут.

— Это да, — вздыхает снова. — Сав, привезёшь завтра мои вещи. И что родителям скажем?

Танька пожимает плечами:

— Скажем, что вы с Мишей влюбились друг в друга и решили жить вместе. Они же видели, как он тебя с юбилея увозил.

Краска заливает лицо, челюсти сжимаются так, что слышен скрип зубов.

— Может есть ещё какие-то варианты? — как утопающий в собственной глупости, протягиваю друзьям руку, умоляя о помощи.

— Нет, Миш, — отрезает все пути к спасению Стелла. — Мама обрадуется и больше не станет меня пытать: когда да когда замуж выйду. Гипс снимут, тогда и скажем, что разбежались. Типа, характерами не сошлись.

И ведь понимаю, что неспроста зараза так гладко стелет.

Но в башке ни одной мысли, кроме картинок голой груди и хрупких ключиц, которые так хотелось поцеловать…

Ладно, Бурый, прорвёмся…

Но прорвалась одна вредная девчонка.

В мою жизнь.

И перевернула всё с ног на голову…

Глава 9

План «женить на себе» неожиданно переходит в стадию «жить у него»…

Стелла

Бурый привозит меня в свою берлогу.

Не ту, что стоит на берегу Волги, а к себе домой, в свою городскую крепость из бетона.

Чего, собственно, я и добивалась. Мысль поселиться в стане врага посетила меня неожиданно, едва я выползла из кабинета врача в травме.

И ведь сработал хлипкий планчик!

Определённо, я гениальна…

Настроение отличное, ликующее, несмотря на глубокую ночь и тупую, ноющую боль в ноге.

Каждый удар сердца отдаёт в гипс горячей волной, но я лишь стискиваю зубы.

Боль — справедливая плата. Плата за то, что провидение, сама судьба, а по факту — моя собственная идиотская неловкость, помогают мне заарканить этого упрямого, вредного и чертовски притягательного медведя.

Гипс — это не помеха, а пропуск в новую жизнь.

Кто ж знал, что смертельный номер спрыгивания с сосны станет таким гениальным стратегическим ходом в схватке с Попатычем.

И в машинку, и из машинки меня несут на ручках.

Я обвиваю бычью шею своего, надеюсь страстного, зверя.

Дышу в ароматную впадину у самого основания челюсти, впитываю запах леса, пота, металла и чего-то глубоко своего, медвежьего.

Он не особенно и пыхтит, силач проклятый. Доносит до лифта, потом по узкому коридору — я боюсь задеть гипсом за косяк, прижимаюсь к нему ближе, — и вот уже Медведь пинает дверь в спальню.

Знакомая комната. Почти родная кровать. Только на этот раз меня не сваливают на неё, а почти швыряют, как мешок с картошкой, который надоел ещё на втором этаже.

Я вскрикиваю от неожиданности и боли, когда ударюсь плечом о матрас.

— Бельё чистое, будешь спать здесь, — бурчит Потапкин, даже не глядя на меня.

Стоит посреди комнаты, огромный и недовольный. Весь его облик излучает желание быть где угодно, только не здесь.

Но я не из тех, кто сдаётся.

— А в душик? — хлопаю ресничками. Вернее, тем, что от них осталось после костра.

Смотрю на него снизу вверх, изображая хрупкость и немощь. Хочу увидеть раздражение в глазах. И, естественно, получаю.

— Утром помоешься. Гипс надо будет пищевой плёнкой замотать, а то размокнет.

— Но хотя бы мордочку сполоснуть, — настаиваю капризным голосом.

Я должна вывести его из равновесия. Хотя бы из спортивного интереса.

— Лапкой умоешь, — парирует в конец обуревший тип и в его взгляде проскальзывает усталая усмешка.

Наглец!

Он берёт одну подушку с кровати (мою!), достаёт из шкафа одеяло, простыню и решительно разворачивается к выходу.

Широкая спина похожа на каменную стену, отгораживающую его мир от моего вторжения.

Паника, острая и детская, щиплет меня за горло.

Он уходит, не выполнив ни