Принцы фейри - Никки Сент Кроу

Динь-Динь пересекает зал и обнимает меня, принося с собой смрад тёмной магии, ветивера и фейской пыльцы.

— Крокодил. Зверь. Человек многих имён, — она отстраняется и складывает руки перед собой. — Помню, как встречала тебя однажды в Даркленде. Помнишь? Тогда ты был известен своим истинным именем. Ох, как же там было? — она хмурится, пытаясь вспомнить.

— Произнеси моё истинное имя, и я проглочу тебя целиком.

Она издаёт заливистый смешок:

— О, Крокодил, ты такой забавный, — затем её лицо делается серьёзнее, и крылья поднимают её над полом, так что мы оказываемся на одном уровне.

Я смотрю ей через плечо на королеву фейри, которая словно съёживается на месте.

— Глупая девчонка, — говорю я. — Что ты наделала?

— Она сделала то, что было необходимо, — Динь взмывает влево от меня, заслоняя собой Тилли. — Моя дочь не могла править без руководства кого-то сильнее её. Так что она и лагуна воскресили меня. Остров всегда даёт то, что нужно тем из нас, кто в нём нуждается, — она широко улыбается, всё её тело светится, как фонарь. — И теперь я здесь, чтобы помочь ей исправить её ошибки.

О многом говорят слова, которыми человек наносит острые удары.

Мне не нужно смотреть на Тилли, чтобы понять, что она истекает кровью, даже если раны не видно.

И вот он, настоящий звук безмолвного крика.

— И как ты собираешься это сделать? — спрашиваю я.

— Объединить Неверленд, разумеется, — она позволяет крыльям нести себя вперёд, хотя держится всего в полуметре над полом. Крылья, без сомнения, часть демонстрации силы. Я летать не могу. Пока.

— Прости, ты сказала: «объединить Неверленд»? — я спускаюсь с возвышения.

Крылья Динь-Динь, наконец, замирают, и она опускается ногами на каменный пол. Она стоит рядом со своей дочерью, но не с дочерью, и Тилли тяжело сглатывает, её взгляд устремлён в пустоту.

— Мои сыновья всегда были предназначены для правления, — говорит Динь-Динь. — Это было их по праву рождения. Я верну их домой и сделаю истинными правителями фейри и Неверленда, а у Питера Пэна не останется иного выбора, кроме как последовать за ними.

Тут много чего можно разгрести.

Слишком до хуя.

Я вытаскиваю сигареты, зажимаю одну губами, щёлкаю зажигалкой, рождая пламя.

— Во дворце нельзя курить, — говорит Динь.

— Попробуй останови, — отвечаю я и поджигаю кончик, делая глубокую затяжку.

Я посреди дерьмового шторма и забыл прихватить дождевик.

Когда зажигалка щёлкает, закрываясь, Тилли вздрагивает, и у меня ноет сердце.

— Твоя дочь — королева, — замечаю я. — Если ты собираешься сделать своих сыновей королями, что будет с ней?

Динь-Динь тянется, чтобы убрать волосы с лица дочери, и Тилли дёргается.

— Уверена, мы что-нибудь для неё придумаем.

Нана любила собирать интересные вещи и интересных людей. Когда я был мальчишкой, она встретила в порту Дарлингтон молодого человека по имени Лафайет, сразу же взяла его под своё крыло и заставила остаться во дворце.

По воле ли судьбы или благодаря собственному упрямству, он оказался на Семи Островах, перейдя сюда из смертного мира на одном из многочисленных кораблей, которые сносит с курса. Неверленд был его третьим островом, и он сказал Нане, что этот — его любимый.

Говорили, он был одним из протеже Джорджа Вашингтона и, как Вашингтон, считал себя стоиком2. Его любимой фразой было «amor fati» — «любовь к своей судьбе».

Его корабль сбился с курса, он оставил свой мир и застрял в другом, и всё же он воспринимал это как грандиозное приключение.

Любовь к своей судьбе.

Иногда я думаю об этих словах.

Достаточно одного решения. Оно может показаться незначительным или вовсе пустяковым. Но одно маленькое решение способно изменить ход всего.

Что бы стало с нашими жизнями, не убей Пэн мою мать? Или если бы мы не убили отца, защищая сестру и наше по праву рождения место на троне?

Что, если бы я вчера не лёг спать слева, а вместо этого устроился в гамаке? Увидел бы я первым Матерь, а не Пэна?

Что, если бы сестра не изгнала нас?

Я не могу любить свою судьбу, когда во мне полно сожалений и «что, если».

Нана любила повторять, что нужно отпустить, чтобы добраться туда, куда тебе нужно. Я знаю, это очень похоже на стоическое учение. Полное мудрости, которая должна делать хаос мира более терпимым.

Но я не могу, Нана.

Я не могу всё отпустить, если хочу защитить Дарлинг и брата и, чёрт побери, даже Пэна с Вейном.

Но поход в дом моего детства с планом взломать хранилище и украсть назад свои крылья всё равно ощущается как предательство. Как ещё одно доказательство того, что сестра была права, изгнав нас.

Что мне нельзя доверять.

Можно ли это исправить? Этот раскол между нами? Могу ли я вернуть свою младшую сестру?

Я бы хотел, чтобы Нана была здесь, чтобы направить меня. Иногда она велела нам вытащить головы из собственных задниц и просто сделать то, что нужно. А иногда усаживала нас рядом и заставляла заплетать душистую траву, пока рассказывала старые истории или мифы о богах. Баш обожал историю о Сойке, боге-плуте, и Астерии, богине падающих звёзд. Я любил их все, потому что любил слушать, как Нана их рассказывает.

Сейчас мне очень пригодилась бы её мудрость. Но я бы согласился и просто на её присутствие, даже если бы она молчала.

— Я пойду на могилу Наны, — говорю я Башу.

Он хмурится. Мы давно там не были, но он кивает и отвечает:

— Я тоже пойду.

— Мы пойдём прогуляться, проветрить головы, — говорю я Уинни и Вейну.

— Не подходите слишком близко к владениям фейри, — предупреждает Вейн.

Как будто мы стали бы сейчас рисковать и нарваться на Динь-Динь.

Одна только мысль о том, что нашу мать вытащили из могилы, пробирает меня холодной дрожью.

Мы с братом молчим, пока выходим из домика на дереве и петляем по лесу, идя по любимым тропам, которые обычно оставляем для пробежек. Шаг у нас уверенный, но не торопливый. В конце концов, мы идём навестить мёртвую женщину, а она подождёт.

Когда мы покидаем территорию Пэна, чувство опасности усиливается, сердце начинает биться чаще, бу̀хая под рёбрами. Нана похоронена на кладбище, отведённом только для королевской линии, так что причин опасаться встречи с кем-то вроде бы нет.

И всё же я на взводе.

Когда мы выходим к границе между лесом и лугом, мы с Башем останавливаемся.

Снег падает ленивыми хлопьями,