Любовь и смерть - Элис Вайлд

– Скажи, что ты хочешь меня.

– Нет, – шепчу я, задыхаясь от боли. Он еще крепче сжимает мое бедро, притягивая меня ближе. – Я этого не хочу.

– Лжешь, – хрипло шепчет он, его голос срывается, а губы пытаются коснуться моего подбородка. Я содрогаюсь, чувствуя, как острая боль снова превращается в наслаждение.

Нет.

Это неправильно.

– Цербер, остановись! – шиплю я, содрогаясь от волны гнева и отвращения, которая захлестывает меня и разрывает, как свежую открытую рану.

Почти мгновенно его тело каменеет.

Цербер несколько раз моргает, его губы все еще в опасной близости к моим, пока он смотрит на меня сверху вниз.

Его дыхание сбивается, и я вижу, что в его глазах еще не угас огонек желания. Но теперь к нему примешивается нечто иное, нечто более мягкое и куда более пугающее.

Страх.

Он смотрит на меня широко открытыми глазами и медленно отпускает, оставляя за собой полосы жара, которые продолжают жечь даже после того, как прикосновения исчезают.

– Что за…

Цербер отступает на шаг, бормоча проклятия себе под нос… и вдруг я понимаю, что именно чувствовала на губах.

Кровь.

Его губы мерцают в полумраке, с них стекают густые капли крови. Адский пес проводит рукой по рту, размазывая жидкость по лицу, что делает его больше похожим на зверя, чем на человека.

Он долго смотрит на свои дрожащие руки, выглядя таким же потрясенным и растерянным. Затем его взгляд возвращается ко мне. Лицо искажается, и ярость вытесняет страх из его глаз.

– Черт возьми!

Он яростно выплевывает эти слова и со всех сил бьет кулаком в стену рядом со мной. Камень трескается от удара, осыпая мои плечи кристаллической пылью. Все тело охватывает первобытный ужас.

Я вжимаюсь в холодную стену и настороженно наблюдаю за ним.

Он выглядит… одичавшим.

Взбудораженным.

Опаснее, чем я когда-либо видела. И все-таки он, кажется, злится не на меня. Взгляд Цербера прикован к полу, его пальцы судорожно сжимаются и разжимаются, словно он борется с желанием снова сорваться.

Я чувствую, как что-то стекает по шее, и невольно поднимаю руку, чтобы вытереть это, как раз в тот момент, когда Цербер переводит на меня взгляд.

– Нет!

Но уже слишком поздно.

Я кричу. Все тело пронзает мучительная боль, раскаленная добела и беспощадная, когда кончики пальцев касаются чувствительной, все еще кровоточащей раны прямо за ухом.

Комната расплывается перед глазами, когда я начинаю оседать на пол.

– Не трогай! – голос Цербера прорезает пелену боли, в нем слышится паника.

Я хочу, но не могу.

Ноги подкашиваются, и я падаю, обезумев от адской боли. Но Цербер успевает подхватить меня на руки, при этом с силой отрывая мою ладонь от шеи. Боль тут же ослабевает, но мои глаза расширяются, а дыхание учащается при виде крови, густо покрывающей мои пальцы.

– Больше не прикасайся, – шипит он, быстро ставя меня на ноги и отступая на шаг.

– Почему? – спрашиваю я, хотя мне совсем не хочется ничего говорить. Боль притупилась до глухой пульсации.

– Сплюнь, – приказывает Цербер, игнорируя мой вопрос, и протягивает руку, чтобы крепко взять меня за подбородок.

– Что? – недовольно переспрашиваю я.

– Плюй. Сейчас же! – рявкает он, и его тон пугает меня настолько, что я не смею ослушаться.

Поморщившись, я выплевываю густую жидкость прямо в ладонь Церберу из-за того, что он не успевает отвести руку. Цербер наклоняется ко мне, и я с отвращением наблюдаю, как он обнажает острый клык и впивается им в собственную губу, выжимая темные капли крови, которые он сплевывает в ладонь, смешивая с моей кровью и слюной.

– Что ты дела…

Я не успеваю договорить, как Цербер вдруг прижимает ладонь к моей шее, размазывая смесь крови и слюны по ране. В тот же миг его рука вспыхивает пламенем. Я вскрикиваю от ужаса, зажмурившись, чтобы не видеть языков огня, облизывающих меня. Уверена, что сейчас сгорю заживо… но затем, так же быстро, как вспыхнуло, пламя исчезает.

Жар сменяется холодом, когда Цербер убирает руку, и я открываю глаза.

– Что ты сделал? – еле слышно шепчу я. Мне страшно даже представить, какой урон мне причинили.

– Я прижег рану. А теперь, если хочешь жить, никому не рассказывай об этом… и вообще молчи о том, что произошло между нами. Понятно? – говорит он с настойчивой ноткой в голосе, и я быстро киваю. – Скажи это.

– Я поняла.

– Хорошо. Теперь иди приведи себя в порядок и запомни… больше не прикасайся.

С этими словами он разворачивается и широкими шагами пересекает комнату, оставляя мне лишь несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями до того, как он достигнет двери.

– А как же моя просьба? – говорю я в тот момент, когда он уже открывает дверь. – А как же мой отец?

Он замирает, по прежнему стоя спиной ко мне, его закопченные костяшки сжимают тяжелую дверь.

– Я посмотрю, что можно сделать.

С этими словами он быстро выходит из комнаты, хлопнув дверью.

Я, затаив дыхание прислушиваюсь к звуку ключа в замке, а затем к его удаляющимся шагам. Он оставляет меня наедине с колотящимся сердцем… с горьковатым привкусом дыма и стыда во рту.

5

Хейзел

Прислонившись к стене, я жду, когда его шаги окончательно затихнут, и позволяю тишине поглотить меня целиком. Я отказываюсь осознавать все, что только что произошло, поэтому пока мой разум бесцельно дрейфует, укутанный успокаивающим покрывалом.

Я поднимаю руку, чтобы почесать зудящее место, но вижу на пальцах кровь… и сразу вспоминаю про рану на шее.

Желудок скручивает.

Даже если он прижег рану, ее надо очистить, и как можно скорее.

Прорываясь сквозь туман в голове, я отталкиваюсь от стены и, пошатываясь, иду в соседнюю комнату. Скидываю с себя жалкие остатки одежды, отрываю полоску ткани и опускаю ее в парящую воду купальни, а потом поворачиваюсь к зеркалу.

Дыхание перехватывает, собственное отражение заставляет меня замереть на месте. Я долго смотрю на себя, едва узнавая девушку в зеркале, а потом нерешительно делаю шаг вперед.

На шее и губах следы запекшейся крови, вниз по плечу и груди стекает тонкая темная полоса смеси, которой Цербер вымазал мою кожу. Собравшись с духом, я подношу влажную ткань, чтобы промокнуть рану, но ожидаемой боли не следует.

Нахмурившись, я подхожу ближе к зеркалу и начинаю тереть шею усерднее и усерднее. Когда кровь и грязь сходят, я с удивлением вижу не свежую рану, а бледную линию шрама.

Я морщусь при виде этого зрелища.

Теперь два рваных полумесяца насмехаются надо мной, кожа тускло мерцает в полумраке, напоминая о моем позоре.

Конечно, было понятно, что Цербер