Похищенный ведьмой (Ведьма и охотник) - Екатерина Розова

уж конечно глаза не карие, а обычного синего цвета. Стоило какой девчонке бросить на него заинтересованный взгляд, как Раэ уже знал, что та уже прознала его фамилию, но еще не выяснила, что у него в семье меньше прав, чем у незаконнорожденного. Раэ надо было всего лишь выждать, когда девчонка получит о нем полные сведения, а до этого делать вид, что не замечает знаков внимания.

Что касается Мурчин, то своим недовольным взглядом исподлобья он ее даже рассмешил.

— Я тебе знаю цену, Фере. Я тебя разглядела как никто другой не разглядит. Ты и сам себе цены не знаешь… Ты жемчуг, которым стреляют в воробья.

— Тфу! — сказал Раэ и попытался встать, сразу с его сухожилием это не удалось, но все-таки он поднялся, зашипев от боли, — спасибо за хвалебную песенку, но кем я могу быть, я и сам знаю. Мне в Цитадели объяснили.

— Я тебя отвоюю у твоей Цитадели, — сказала Мурчин, порывисто поднимаясь следом, — ты больше не будешь мясом на убой. Я никогда не отпущу тебя от себя. Жизнь так мерзка, так тяжела, но со мной ты ее проживешь так, как следует — долго и счастливо!

— Нет, ты точно не в себе!

— Я никого к тебе не подпущу и ни с кем делить тебя не стану, — продолжила ведьма, говорила быстро, взахлеб, явно она этой ночью вынашивала и повторяла эти слова, — и мне никто не нужен, кроме тебя, и ничто мне не нужно!

Ее взгляд превратился в молящий.

— Рехнулась! — сказал Раэ и сделал неожиданный шаг в одно из напольных окон дома. Закрыл его перед носом Мурчин на крючок, а сам заторопился в свою комнату. Ведьма за ним не последовала. Весь день Раэ пролежал один и чувствовал, как ломает тело, после вчерашнего боя. Но это была наименьшая из его неприятностей.

Он порой чувствовал, как ведьма несколько раз подходила к его порогу, стояла, но не ломилась. Ну и хорошо. Век бы ее не видеть.

...Однако на следующий день она распахнула дверь с ноги и подняла едва уснувшего к утру Раэ с постели едва ли не пинком. На этот раз она была одета полностью в оба платья, длинные волосы убраны под чепец и капюшон.

— Поднимайся давай! — отрывисто сказала тюремщица, — поднимайся, приводи себя в порядок, и я тебя жду в гостиной! Хватит. Разоспался!

Раэ поспешно ополоснул лицо, быстро оделся и прихромал туда, куда велела его тюремщица, занявшая в пустой ободранной гостиной единственный стул. Вид у нее был как у грозовой тучи — вот-вот метнет молнию. Раэ обернулся — так и есть — над его головой шипела маленькая шаровая молния. А он уже от них отвык.

— Вот что, Фере, этим утром нам нужно познакомиться друг с другом заново, — начала ведьма суровым тоном, — С первых дней твоего пребывания тут все пошло несколько не так, как должно быть. Я не могла в силу некоторых причин, о которых тебе знать не стоит, обучать тебя как следует.

«И меня это хоть как-то, но устраивало», — ответил ей про себя Раэ.

— У тебя создалось обо мне превратное мнение. Тут, конечно, виновата еще и твоя Цитадель, которая вбивает в головы молодым соплякам вроде тебя, что магия — это зло, а вы — добро. Я… в лишний раз срывалась на тебя. Потом я об этом очень жалела. Но и ты тоже хорош, я знаю, что ты внутренне посмеиваешься над всем тем, что я тебе пытаюсь втолковать. Иногда мне хочется тебя за это придушить, но как я из себя ни выходила, я все же проявляла к тебе терпимость.

«Как это мило с твоей стороны», — опять мысленно проговорил Раэ.

— Вот и опять ты надо мной посмеиваешься, — сказала Мурчин.

— Да я вовсе не смеюсь, — сказал Раэ, — мне совершенно не до смеха.

— Я что, не вижу, как у тебя глаза поблескивают?

Ведьма вытянула руку в сторону распахнутого окна, не отрывая взгляда от Раэ. Чуть-чуть заколебался воздух, и в руку Мурчин из сада с коротким визгом влетел, как влип в ладонь, альв с желтым фонариком. Тот самый — Солнечный Зайчик. Видно, он тут совсем рядом крутился под окном. Из сада донесся испуганный писк нескольких альвов. Они с тревогой заглянули в окно. Раэ охнул, вскочил, видя, как стиснула ведьма в руке малыша. Тот с мольбой посмотрел на Раэ.

— Вот теперь я вижу, что тебе не до смеха, и ты теперь действительно настроен серьезно, — удовлетворенно сказала ведьма, — ты ж первым делом о них подумал, когда решил, что мы покинем Кнею? Не о себе, не... обо мне...

— Что я должен делать? — быстро проговорил Раэ.

— Для начала — прекратить ерничать, — сказала ведьма и резко сдавила кулак. Слабый писк — и между пальцев брызнуло кровью. Мурчин брезгливо тряхнула рукой. Все, что осталось от отважного маленького альва — комок грязи, упавший на узорчатый пол. Раэ замер, не в силах издать ни звука. Притихли и альвы за окном. Такое горе не получалось выразить писком.

Ведьма откинулась на спинку кресла:

— Угадала. На тебе и лица нет. Надо же, какой к тебе ключик подошел… Смешной ключик. Неужели ты в самом деле жалеешь этих насекомых? Ах да, ты и сам во многом такое же насекомое.

Ведьма снова протянула руку. С испуганным коротким писком в ее ладонь влетел следующий альв. Искра. Эта не смотрела в глаза Раэ. Прижала уши к голове, сжала маленькие челюсти и приготовилась к смерти.

— Жалость — самое глупое чувство из набора чувств насекомых, — продолжала ведьма, — глупая повадка. Служит для того, чтобы выживал представитель твоего вида. Даже ценой твоей жизни. Но эта повадка извращенная. Я понимаю еще, когда ты жалеешь человека, но альва... Ты же хоть и насекомое, но высшее насекомое по сравнению с этим.

Ведьма снова сжала кулак. На этот раз Раэ подскочил и вцепился ей в руку, хоть и понимал, что это напрасно.

— На надо, не надо… Я все понял…

Он бросился перед ведьмой на колени, успел два раза поцеловать ее когтистую руку прежде, чем между ее пальцами снова потекла раздавленная плоть альва. На этот раз альвы за окном не выдержали, заверещали, не выдержал и Раэ:

— Что тебе