Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес

Он качает головой:

– Это другое.

– Да, я знаю. Я не хотела…

– Райли умер не внезапно. Он покончил с собой.

– Что?

– Райли покончил с собой.

Я резко приподнимаюсь. Кровь стынет у меня в жилах.

– Я не знала. Мне так жаль, я не…

– Невозможно понять, почему он это сделал. Одно из первых, что узнаешь, когда начинаешь консультироваться со специалистами, – у самоубийства нет единственной причины. Причин много, и они сложные, связанные с жизненными ситуациями и переживаниями, которые приносят сильные страдания. Мы с Райли и Лукой всегда были хорошими друзьями. Везде ходили вместе. По крайней мере до окончания школы, пока Райли не уехал в университет. Изначально мы с Лукой собирались отправиться с ним. Втроем планировали снять жилье, чтобы каждый мог развиваться в своей профессиональной сфере. Я собирался изучать журналистику, Лука поступал в академию музыки, а Райли хотел сосредоточиться на спорте. Он играл в хоккей. Был одним из лучших. Я всегда был уверен, что он попадет в профессиональную лигу. Таков был план. Пока все не пошло наперекосяк.

Его голос наполняется печалью. Я хочу вмешаться и побороть все те ужасные мысли, которые наверняка появились в его голове после смерти друга; хочу сказать ему, чтобы не мучил себя, что это не его вина. Однако Коннор, похоже, настроен продолжать говорить, и именно это побуждает меня держать рот на замке и просто слушать. Это то, что ему сейчас нужно.

Ему нужен тот, кто выслушает.

– Мой брат не получил место в академии музыки, – продолжает он. – Когда он узнал об этом, то был настолько разбит, что я… я не смог уехать учиться без него. Решил остаться дома и поступить в университет на дистанционное. Райли уехал один. Ему дали спортивную стипендию в Тампере. Расстояние не помешало нам поддерживать связь. Мы были так же близки, как и раньше. И в начале этого учебного года мы с Лукой решили, что в следующем году переедем к нему в город, как всегда и планировали.

– Поэтому ты подал заявку на стажировку туда, – тихо произношу я.

Все становится ясно. Он подал заявку в сентябре, как раз перед смертью Райли, когда этот план еще был в силе. Поэтому ему теперь так трудно согласиться.

– Все было хорошо, Мэйв. Для меня все было хорошо. Я ничего не заметил. Мы оба ничего не заметили, – добавляет он срывающимся голосом. Его глаза наполняются слезами. – Райли редко приезжал к нам. У него были непростые отношения с родителями. Зато мы много разговаривали по телефону. Он был… яркий человек, спонтанный, из тех, кто покоряет сердца всех вокруг, где бы ни появился. Но иногда, когда он рассказывал о своей жизни в городе, казался опустошенным. Я должен был понять, что что-то не так. Что его жизнь там не была такой замечательной, как он пытался нас убедить. На самом деле подробностей я не знаю, понимаешь? За эти последние месяцы я снова и снова прокручивал в голове все наши разговоры… и понял, что Райли почти ничего не рассказывал о себе. Он говорил коротко. Если я задавал вопросы, он всегда находил способ сменить тему. И это хуже всего. Я никогда не узнаю причин. Что-то произошло, или накопилось много всего, что причиняло ему такие страдания, а я об этом даже не знал. Возможно, я мог что-то сделать, но не сделал. – Он проводит руками по лицу и хватает воздух ртом, словно задыхается. Я чувствую, что тоже задыхаюсь. – Иногда я думаю, вспомнил ли он о нас в тот момент. Подумал ли о том, что всего через несколько месяцев мы будем там с ним, и этого оказалось мало. Решил ли он, что нас с Лукой ему недостаточно.

– Коннор… – Больше я ничего не могу сказать. У меня в горле ком, который не дает дышать.

Он качает головой и вытирает слезы:

– Нет смысла об этом размышлять. Вероятно, Райли в тот момент вообще ни о чем не думал. Когда близкий человек принимает такое решение, тем, кто остается, кто был ему близок и считал, что знает его, достается чувство вины. Я начал ходить к психотерапевту через несколько недель после его смерти. Это помогло мне не только справиться с горем, но и научиться управлять этим чувством. Перестать утопать в нем. Со временем часть вины исчезла и уступила место гневу.

– Но не на Райли, – догадываюсь я, понимая, к чему он ведет.

– Нет, не на Райли. И не на себя, и уж точно не на брата. Я начал злиться на… ситуацию. И на то, что, возможно, если бы я умел распознавать эти признаки, я мог бы ему помочь. Но я не смог, потому что никто и никогда не удосужился объяснить ни мне, ни моей семье, ни моим одноклассникам, ни кому-либо из моего окружения, какие признаки нужно замечать. И даже если бы каким-то чудом я их увидел, если бы догадался, что Райли собирается сделать, я все равно не знал бы, как ему помочь, потому что никто меня этому не учил. Несмотря на то что самоубийство – одна из основных причин неестественной смерти в мире, мы продолжаем вести себя так, будто этого не существует. Думаем, что, если игнорировать проблему, она исчезнет. Эта тема до сих пор табу. А когда нет, в те редкие моменты, когда об этом говорят, это делается из чистого любопытства. Может быть, я мог бы помочь Райли, если бы знал тогда все то, что знаю о самоубийстве сейчас. Что это не акт эгоизма, трусости или храбрости, что это не попытка привлечь внимание, что это не импульс и, главное, что этого можно избежать. За человеком, который совершает самоубийство, стоит кто-то, испытывающий огромные страдания. Если бы было меньше навешивания ярлыков, меньше табу и больше информации об этом, людям с суицидальными мыслями было бы легче просить о помощи. И их окружение могло бы эту помощь оказать. Возможно, Райли так и сделал, Мэйв. Возможно, он просил о помощи, а я не смог ее дать. Поэтому я испытываю гнев.

– Честно говоря, я об этом не задумывалась, – признаюсь я, глубоко тронутая. Все, что он сказал, к сожалению, для меня в новинку. – Я никогда не думала о том, как мало знаю о суициде и насколько… необходимо было бы узнать больше. Это то, о чем я никогда не размышляла. Ты прав.

– Да, я знаю, что прав.

Жаль, что