Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес

– Скинь мне свое местоположение. И оставайся точно там, где ты сейчас. – Я встаю с кровати и иду за ключами. – Я выезжаю.

На лицевой стороне – фотография близнецов в их четвертый день рождения. Джон подарил каждому по игрушечному световому мечу, и они весь день донимали ими Сиенну и Мэйв.

24

Мэйв

Фары фургона Коннора – единственное, что освещает дорогу, пока я следую указаниям навигатора. Я натягиваю рукава толстовки на руки, прежде чем снова положить их на руль. Так холодно, что меня не перестает бить дрожь. Жаль, что я не знаю, как включить печку. Всякий раз, когда я садилась в этот фургон, рядом был Коннор, и он сам включал обогрев. От этой мысли чувство вины обостряется еще сильнее, если это возможно. Я понятия не имею, чем все обернется. Не знаю, в каком состоянии найду Луку. А что, если ему окажется хуже, чем я предполагаю, и придется вызвать скорую? Как, черт возьми, я объясню Коннору, что тайком приехала за его братом и мы очутились в больнице?

Я пытаюсь отогнать эти навязчивые мысли и сосредоточиться на дороге.

Когда я добираюсь до точки, отмеченной навигатором, я настолько на взводе, что торопливо отстегиваю ремень безопасности, хватаю сумку и практически вылетаю из машины. Это придорожная заправка, затерянная посреди пустоты, примерно в двадцати километрах за Нокией, где единственный фонарь с почти перегоревшей лампочкой еле сдерживает подступающую темноту.

Под ним, на краю тротуара, спрятав лицо в ладонях, сидит парень. Услышав мои шаги, он поднимает голову.

Я резко останавливаюсь. Не знаю, что поражает меня больше: печаль, читающаяся в его глазах, или кровь у него на лице.

– Господи боже, – шепчу я. – Что, черт возьми, с тобой случилось?

Лука снова заходится слезами.

– У меня украли мои песни.

– Что?

– Джаспер, Алек и остальные из группы. Они собираются выпустить альбом со всеми моими песнями без меня. Они украли мою музыку, Мэйв. Я никак не докажу, что она моя. Думал, если поговорю с ними, смогу вразумить их. Они обманом заманили меня сюда и бросили, а я не… не…

– Лука, – с болью бормочу я, не в силах ничего больше сказать.

У него срывается голос.

– Сегодня день рождения Райли, – всхлипывает он. – Некоторые из этих песен о нем. Другие – обо мне или о моей семье. Эта музыка – моя жизнь. А теперь они украли ее.

– Мне так жаль. – Видя его таким разбитым, я сама чуть не плачу. Мне безумно хочется подойти и обнять его. Однако Лука продолжает сидеть, и я чувствую вокруг него какой-то барьер; тот самый, что всегда с ним, через который он никому не позволяет пройти. – Мы решим это вместе. Наверняка можно что-то сделать.

Он качает головой. Присмотревшись, я вижу, что на лице у него нет ран, только следы засохшей крови с порезанных рук. Поначалу я боялась, что это результат драки, что его привезли сюда, чтобы избить. Слава богу, признаков этого не видно. У его ног валяется разбитая бутылка виски. Видимо, он разбил ее об землю и случайно порезался осколками.

– Я отдал Джасперу свою тетрадь, потому что думал, что песни неудачные. Он сам мне это говорил. Они обманули меня. Они искали идеальный предлог, чтобы выкинуть меня из группы и записать все без меня, и я, черт возьми, дал им его. – Он подносит дрожащие руки к лицу, не касаясь его, расстроенный, измученный, переполненный яростью. – Я сам дал им этот чертов предлог. Я потерял свою музыку, и это моя вина.

– Они бы все равно нашли способ сделать это. Не вини себя.

– Нет, они бы не смогли. Будь я внимательнее, я предвидел бы их план. Все это моя вина. Может, и хорошо, что они украли песни. Они дадут им лучшую жизнь, чем мог бы дать я. В конце концов, я чертов неудачник.

– Не говори так, – умоляю я. Не могу видеть, как он жесток к себе.

– Но это правда. Что я делал со своей жизнью последние годы, Мэйв? Чем я занимался, кроме того, что сходил с ума от пьянства и разочаровывал свою семью? Ты сама это сказала. Я паршивый брат. Паршивый сын. Паршивый друг. Я заслуживаю, чтобы со мной случались плохие вещи. Я причинил боль стольким людям, что карма должна вернуть мне это. – Слезы текут так быстро, что, кажется, он захлебывается ими. Он снова всхлипывает. – Я не смог спасти Райли.

Я решаю: если он не собирается разрушать стену, которая держит его в изоляции, это сделаю я. Преодолев расстояние между нами, я опускаюсь рядом с ним на колени и обнимаю его. Лука рыдает у меня на плече. Он не решается обнять меня в ответ. Я сама беру его за запястья и настаиваю, чтобы он обхватил мою талию. Он подчиняется, хотя держит руки на весу. Должно быть, они ужасно болят. У меня самой на глаза наворачиваются слезы. Как он мог держать в себе всю эту боль? Неужели он впервые дает себе волю расплакаться перед кем-то?

– Коннор рассказал мне все, – шепчу я. – Это была не ваша вина. Ни твоя, ни его. Я не знала Райли, но я знаю вас. Знаю, что вы хорошие люди, и я уверена, что вы были замечательными друзьями. – Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на него, и сосредотачиваю внимание на его руках. – Дай посмотреть, – прошу я.

Осторожно взяв его запястья, я осматриваю раны. Как я и подозревала, ладони усеяны осколками. Открываю сумку, достаю почти пустую бутылочку воды, которую всегда ношу с собой в академию, и промываю порезы. Лука морщится. Мне не нужно много знать о первой помощи, чтобы понять, что простой обработки ран будет недостаточно.

– Лучше поедем в травмпункт. Порезы кажутся глубокими. Боюсь вытаскивать осколки, вдруг какой-то сломается и застрянет внутри.

– Почему ты приехала?

Его вопрос заставляет меня поднять взгляд.

– Мы друзья.

– Не знаю, заслуживаю ли я этого.

– Ты бы сделал то же самое на моем месте. – Я встаю и протягиваю ему руку. – Давай, поднимайся. Заедем к врачу, перед тем как вернуться домой.

Я беру его за запястье, помогая встать. С болезненной гримасой он поднимается. Кто знает, сколько времени он просидел здесь, в темноте, один, на холоде. Даже думать об этом не хочу.

– Мой брат знает?

– Тебе стоит рассказать ему. – Я не могу избавиться от чувства вины за то, что уехала, не предупредив его.

Лука кивает. Как раз когда я