Смеющаяся Река - Людмила Семенова

Мать снова помолчала и тихо произнесла:

— Илья, но ты же знаешь, что это невозможно…

— В этом нет ничего невозможного, мама. Тебя с комфортом привезут и отвезут обратно, как, собственно, делали и раньше. Только ты отсиживалась у Тамары и морщилась, стоило кому-то из духов, кроме Кайсы, показаться на глаза, — напомнил Илья.

— Ты же понимаешь, о чем я, сынок! Я не хочу делать Кайсе больно, но и не смогу сидеть за одним столом с этими…

— С кем, мама? Нелюдями? Чудовищами? А как же ты миришься с тем, что я много лет общаюсь с ними очень близко?

— Мне тяжело с этим мириться, — призналась Майя, — но ничего другого не остается, ты же мой сын! Матери и не такое стерпят, лишь бы дети были счастливы. Но почему ты вдруг об этом заговорил? Что произошло за это время?

— Я никогда не считал эту ситуацию нормальной, мама, — заявил Илья, — но ты права, кое-что действительно произошло. Например, то, что моя жена второй раз подарила жизнь твоей внучке, рискуя собственной жизнью! То, что духи своими силами исцелили Снежану от бесплодия и дали тебе шанс дождаться правнуков! То, что наш домовой, мальчишка, пацан, своей кровью помог вылечить десятки отравленных людей! То, что леший, мой верный товарищ, спас жизнь и мне, и всем остальным, а сам ушел в иной мир — возможно, навсегда! Ты вправду считаешь, что все они не удостоились твоей благодарности? Твоей человечности, на которой ты так любишь делать акцент?

— Илья… — запнулась Майя, и мужчина бесстрастно добавил:

— Мама, прости за банальность, но человечность — это же не про форму ушей, не про клыки и когти. Я видел среди людей столько скотов и подонков, что демоны вызывают у меня больше доверия и уважения. Потому что они в основной массе честнее, а у нас вранье и ханжество — это норма, образ жизни! Разве ты сама не лицемеришь, улыбаясь Кайсе и ненавидя ее мать, не сделавшую тебе ничего плохого?

— Это не ненависть, милый, — призналась мать. — Просто духи напоминают мне о том, каким чудовищем была моя бабка и кем, соответственно, могла стать я сама. Мне в каждом из них видится отражение чего-то темного, дурного, кошмарного из собственной души. Будто оно милосердно спит всю мою жизнь, но не дает о себе забыть…

— Спасибо за откровенность, мама, — ответил Илья, — я действительно очень это ценю, но менять свое решение не собираюсь. Я избаловал тебя, позволяя игнорировать мою жену и близких друзей, но в свете последних событий это уже недопустимо.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что если ты не приедешь на праздник и не сядешь за один стол с моей семьей, я отныне буду только присылать тебе деньги. Ни звонков, ни поздравлений, ни встреч. На Кайсу это, конечно, не распространяется: она взрослая и может с тобой общаться, если захочет. Я не скажу ей про тебя ни одного худого слова, но и не буду выкручиваться, делать вид, что это нормально и по-людски, хотя насчет последнего — может и так… Благодарность никогда не была сильной чертой нашего племени.

— Как ты можешь? — тихо спросила Майя.

— Мама, ну тебе ли об этом спрашивать? Я в жизни не поверю, что ты столько лет считала, будто твой сын мухи не обидит! Во мне этого самого «темного и кошмарного» побольше, чем в некоторых духах. Но разве справедливо пользоваться защитой, которую обеспечивала тебе тьма, и не давать ей ничего взамен? Я понимаю, почему ты закрывала на это глаза, предпочитала играть в нормальную добропорядочную семью. Но больше не могу этого позволить, — заключил Илья. — Не в этот раз.

— Илюша… — ее голос сбился на прерывистый шепот.

— Илюши давно нет, мама. Есть Водяной Змей.

Он стоял над ней, знакомый до последней черточки и странно чужой — сын, отец, повелитель, убийца, больше не желающий жить двойной жизнью. Все призраки прошлого вошли в дом, много лет служивший Майе убежищем от жуткой правды, и не собирались его покидать. Их голоса болью отдавались в ее изношенном сердце, с которого будто с кровью содрали защитную оболочку.

Сглатывая ком в горле, Майя застыла на месте и не знала, куда девать бессильно опущенные руки. И в эту минуту за ее спиной послышался странный невозмутимый голос:

— Ты, как всегда, чересчур суров, Илкка!

За плечом матери Илья с изумлением увидел спокойно стоящую Накки, в длинном темном платье с белым воротником, — вот же скромница, чей лихой нрав выдавали только босые ноги и лихо распущенная шевелюра! И как она всегда умудрялась являться вовремя…

Майя вконец обомлела, водяница приблизилась к ней и мягко положила руку на плечо старухи. Та не воспротивилась — не то из-за усталости, не то от незримой магической власти.

— Дай мне наедине поговорить со свекровью, — тихо сказала она, поглядев на мужа. Илья кивнул и вышел на кухню, где знакомый кофейный запах быстро привел его в равновесие.

К праздничному дню дом Водяного Змея совсем преобразился. Берега Петербурга по-прежнему были разбиты, но радость и надежда понемногу возвращались на них, и верховный жрец Севера не намеревался отставать. Двор украсили не только флажками и лентами в цветах Ингрии, но и гирляндами из осенней листвы и сушеных ягод. Домовые убрались в жилищах, расписали оконные стекла под старинные витражи и осветили их изнутри магическим сиянием, а в кухнях готовились любимые национальные блюда.

Четверо обручающихся духов встречали во дворе гостей — лесовиков в золотистых одеждах под цвет осени, водяных, одетых в бледно-голубой и серый шелк. Кайсу и Ловису тоже нарядили — Сату и Тарья сшили им затейливые платья с бахромой, оборками и золотным узором, а прически украсили венками из листьев. Рану Шихана так искусно прикрыли черной повязкой, что она совсем его не портила, а даже подчеркивала мужественность и красоту. А Илмар красовался в старинном сюртучке, декорированном серебряными пряжками и заклепками.

Прибыла и почетная гостья — мать Велхо, наконец переступившая порог обители духов. Накки и Сату почтительно поклонились старой женщине и промолвили:

— Терве, ро́ува[2] Майя!

— Киитос, — отозвалась она и невольно улыбнулась. Хозяйки и хранительницы острова совсем не казались монстрами, от их рук исходило приятное тепло,