Ты родишь мне от бывшей - Амелия Борн

то чувство, которое рождали в сердце слова мужа. Он говорил обо мне как о каком-то неодушевленном объекте. Будто бы даже не стоило задумываться, заденет меня сказанное, или нет.

— Зачем ты здесь, Яна? — задал вопрос Лукинский, перестав взирать на бывшую со своим щенячьим восторгом.

Он за мгновение ока превратился в человека, который был мне очень хорошо знаком. С ним я имела дело в моменты, когда Назар говорил, что все решено и меня даже не спросят, чего хочу я. Это был совершенно другой муж, с таким в свое время я никогда бы не пошла под венец.

— Затем, чтобы Есения не думала, будто я имею отношение ко всей этой ситуации, — пожала плечами Горюнова.

Лукинский прошел к бару, достал из него бутылку виски, плеснул себе и отпил щедрый глоток. После чего отставил бокал, хмыкнул и сложил руки на груди.

— Она так не думает, — ответил муж, даже не удостоив меня взгляда. — Есения теперь знает, что случилось и почему.

Горюнова скопировала его реакцию, склонив голову набок.

— И почему же это случилось? — потребовала она ответа.

— Потому что эмбрионы, которые создали из наших с нею клеток, были не слишком жизнеспособны, — ответил Назар.

— Это неправда! — тут же перебила я его. — Мария сказала, что с ними было все в полном порядке! Просто ты решил, что мне не хватит одного ребенка и я должна воспитывать не только нашего сына, но еще и дочь Яны!

Я говорила это намеренно, идя ва-банк. Цепко смотрела за тем, что будет говорить в ответ Лукинский, и как он в принципе воспримет сказанное.

— Ты не знаешь, где чей ребенок, Еся, не выдумывай, — ответил муж совершенно спокойно. — И теперь, когда убедилась в том, что Яна вообще никакого отношения к тому, что я сделал, не имеет, вообще должна пересмотреть свою позицию…

Я вскочила на ноги и уставилась на Назара так, чтобы он даже не сомневался в том, что именно я испытываю по отношению к его скотскому поведению в свою сторону.

— Должна? — воскликнула я, глядя на Лукинского с ненавистью.

Я и вправду испытывала это чувство — ненавидела мужа всей душой. За то, каким он сейчас передо мною представал. Нет, я прекрасно понимала, что Назар всегда таким и был, просто очень скрывался, но это не отменяло того факта, что с данной стороной Лукинского я познакомилась впервые.

— Я ничего тебе не должна! Тем более принимать чужого ребенка, Назар!

Кто-то из малышей снова пошевелился, от чего я охнула, положив руку на живот. Муж и Яна бросились ко мне, как по команде. Видимо, пока я не стану тут биться в предсмертных судорогах, все до последнего будут забывать о том, насколько я уязвима!

— Милая… присядь… и не волнуйся, умоляю, — проговорил Лукинский, усаживая меня на диван.

Горюнова же отступила в сторону выхода. Она смотрела в мои глаза и в них я читала искреннее сожаление о том, что все произошло именно так.

— Есения, простите, что так получилось, но я клянусь, что ничего не знала. И если бы предполагала такой исход, никогда бы не оставила свой биоматериал для донорства…

Она почти добралась до выхода из гостиной, когда раздался голос Лукинского:

— Снова сбегаешь, как тогда, когда ушла и меня оставила?

Прекрасно… Только драмы с бывшей мне сейчас и не хватало. Хотя, мне ведь уже показали, какое место отводится той, кто просто должна была выносить лабораторный плод любви Назара и Яны. Так что разворачивающаяся сцена была всего лишь продолжением к эпопее под названием «Ты родишь мне от бывшей».

Горюнова застыла, замерла, потом медленно повернулась на голос Лукинского.

— Тебе не стыдно о таком спрашивать, Назар? Особенно при жене!

Я фыркнула и ответила за мужа издевательско-восторженным тоном:

— Продолжайте-продолжайте, очень интересно.

Назар нахмурился, окинув меня быстрым взглядом, но говорить ничего не стал. А после и вовсе сосредоточил все внимание на Яне, как будто в гостиной были только он и она.

— Ты все знаешь про наше прошлое, которое уже давно не стоит того, чтобы его ворошить. И тем более не нужно было творить таких дел, которые ты провернул и со своей женой, и со мной! — с нажимом сказала Яна.

Она сделала глубокий вдох и подытожила:

— И нет. Я не убегаю, Лукинский. Я возвращаюсь к своему мужу. В свою семью. Которую безумно люблю и которой очень дорожу. Эдик обо всем знает. Он полностью на моей стороне, что бы ни случилось.

Эти слова она произнесла с вызовом, словно Яне очень нужно было убедить Назара в том, что у него нет ни единого шанса не только восстановить прошлые отношения, но и в целом впредь хоть как-то касаться ее жизни. По-хорошему, я ей даже завидовала в этом вопросе.

— Тогда прощай, Яна. Я не желал, чтобы ты узнала о ребенке. Как не желал, чтобы об исполнении моей маленькой прихоти стало известно Есении. Но уж как вышло, — размеренно, словно по нотам, ответил Назар.

Он развел руками, а я стала кипеть негодованием. Ах вот как это называлось — его маленькая прихоть… Точно такие же чувства проступили на лице Горюновой. То, как описывал свои действия Лукинский, злило не только меня.

— Прощай, — кивнула она, не став говорить что-либо по поводу услышанного. Потом повернулась ко мне: — Всего вам доброго, Есения. Мне очень жаль, что ваша беременность обернулась тем, что не под силу воспринимать спокойно ни единой женщине.

Я не успела ответить, как Горюнова удалилась, а мы с Лукинским остались вдвоем. И тишина, которая разлилась по пространству между нами, стала самым лучшим обрамлением происходящего. Лично мне сказать Назару было нечего. И спрашивать его о чем бы то ни было я не собиралась. Уже услышала с перебором и про свою беременность, и про планы мужа. А получать новую порцию дерьма себе на голову — последнее, что я пожелаю, находясь в здравом уме.

— Пойду отдыхать, — сказала, поднявшись с дивана. — Матвей наверняка тебе доложит, так что скажу сама — я нашла клинику, где буду наблюдаться до родов.

Лукинский, снова взявший со столика бокал виски, лишь рассеянно кивнул. Муж пребывал в том состоянии, назвать которое каким-то одним словом я не могла. Может, это была ностальгия. А может, понимание, что он все еще любит Яну. И если это не постановка, о которой они сговорились заранее, я могла представить, какие именно чувства сейчас бушуют у него в душе.

Когда в сердце кольнуло какой-то странной острой горечью, я сделала то единственное, что