Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

ни разу не задумывалась, чем расплачиваются те, кто верит мне достаточно, чтобы платить. Теперь роли поменялись местами настолько резко, что я не была уверена, готова ли к этому уроку — учиться быть той, за кого платят, а не той, кто выставляет счёт.

Мы вышли обратно на улицу, и я почувствовала, как усталость последних суток наконец начинает догонять меня всерьёз — не адреналиновая, острая усталость от бега и страха, а тяжёлая, вязкая, из тех, что оседают в костях.

— Два дня, — повторила я, скорее для себя, чем для Дариана. — Значит, ещё два дня притворяться консультирующей ясновидицей с континента перед каждым встречным со звездой на груди.

— Два дня, — подтвердил он, и что-то в его голосе, какая-то новая, непривычная интонация заставила меня взглянуть на него внимательнее. — Ты неплохо справляешься для человека, который узнал о существовании этого мира меньше суток назад.

— Это комплимент? — спросила я, не удержавшись от лёгкой издёвки, потому что после утра, полного смертельной опасности, мне физически необходимо было хоть немного пошутить, иначе внутреннее напряжение грозило выплеснуться чем-то куда менее контролируемым, чем сарказм.

— Наблюдение, — сказал он, но уголок его рта на долю секунды дрогнул — настолько незаметно, что будь я менее внимательна к чужим лицам после стольких лет чтения клиентов, я бы, наверное, пропустила это движение вовсе.

Голод, впрочем, не признавал никаких дедлайнов и напомнил о себе с прежней настойчивостью, стоило нам поравняться с прилавком, откуда тянуло чем-то жареным, острым и одуряюще вкусным — смесь дыма, перца и ещё чего-то незнакомого, от чего у меня немедленно свело челюсть в предвкушении. Дариан, поймав мой взгляд, молча свернул к прилавку и обменялся с продавцом парой коротких фраз, после чего мне в руки лёг свёрток из широкого листа, внутри которого обнаружилось нечто среднее между шаурмой и пирожком — мясо, тушёные овощи и соус настолько жгучий, что на втором укусе у меня из глаз брызнули непрошеные слёзы.

— Это нормально? — прохрипела я, обмахиваясь свободной рукой, пока Дариан наблюдал за мной с выражением, которое у менее сдержанного человека можно было бы назвать откровенным весельем.

— Нормально, — подтвердил он. — У чужестранцев на континенте та же реакция. Считается хорошим тоном не жаловаться вслух.

— Я и не жалуюсь, — выдавила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я просто временно ослепла. Разница есть.

Мы присели на низкую каменную ограду у фонтана, давно пересохшего, судя по мху в чаше, и некоторое время молчали, занятые едой и наблюдением за площадью — привычка, которую я, кажется, начинала перенимать от него быстрее, чем язык или местные жесты. Люди вокруг жили своей обычной жизнью: торговец точил ножи прямо на глазах у очереди, двое мальчишек играли в нечто похожее на классики, только с камешками вместо мела, старуха у соседнего прилавка громко торговалась за пучок зелени с таким азартом, будто на кону стояла судьба королевства, а не пара медных монет.

— Можно вопрос? — спросила я, когда первый жгучий шок от еды немного отступил. — Настоящие Провидцы. Те, кто действительно читает Небесное Слово, а не блефует, как я вчера перед патрульным. Как это вообще работает? Я имею в виду — технически.

Дариан прожевал, обдумывая ответ дольше, чем требовал сам вопрос, — я уже привыкла к этой его манере: он никогда не отвечал первым, что приходило в голову, будто каждое слово проходило внутреннюю таможню перед тем, как покинуть рот.

— Никто до конца не знает, — сказал он наконец. — Даже сами Провидцы. Они смотрят на карту неба в момент рождения человека, читают положение звёзд и трещин, — ты видела трещины вчера ночью, те серебряные линии, — и через них видят узор, который тянется вперёд, к будущим событиям. Не буквально видят, не как в детской книжке с картинками. Скорее чувствуют форму. Как ты чувствуешь, что человек лжёт, ещё до того, как он договорит фразу.

— Значит, это тоже интуиция, — сказала я медленно, — просто подкреплённая настоящей магией, а не одиннадцатью годами насмотренности на чужие микровыражения.

— Возможно, — сказал он, глядя на меня внимательнее, чем требовал разговор о теории магии. — Ты находишь это забавным?

— Я нахожу это до ужаса знакомым, — призналась я, отставив в сторону недоеденный свёрток, потому что аппетит внезапно уступил место чему-то более острому, чем перец в соусе. — Всю жизнь я говорила себе, что моя работа — представление, спектакль для клиентов, которым нужна не правда, а разрешение сделать то, что они и так собирались сделать. А теперь выясняется, что где-то есть мир, в котором ровно тот же навык — читать людей, чувствовать форму будущего до того, как оно наступит, — считается настоящим даром, а не разводкой за три тысячи рублей сеанс.

— Может быть, — сказал Дариан тихо, — разница не в даре. А в том, готов ли ты отвечать за то, что говоришь вслух.

Я посмотрела на него долгим взглядом, и впервые с момента нашего знакомства мне показалось, что мы говорим не о магии вовсе, а о чём-то куда более личном для нас обоих — о цене уверенности, которую каждый из нас носит как броню, не задумываясь, во что она обходится тем, кто рядом.

Пискля, до этого молча дремавший на плече Дариана, приоткрыл один глаз и каркнул тихо, почти лениво, будто озвучивал мысль, которая давно вертелась у него на языке, а не только что пришла в голову:

— А вот теперь, — сказал он, — начинается по-настоящему интересная часть истории.

Глава 3. Меркурий подвёл

Прокол случился не там, где я его ждала.

Я была готова провалиться на языке — спутать падеж, перепутать местное слово с земным, ляпнуть что-нибудь про смартфон в разговоре с человеком в кожаном фартуке. Я была готова провалиться на истории — забыть придуманное имя клиентки, перепутать название улицы. Я не была готова провалиться на рефлексе, вбитом в меня настолько глубоко.

Второй день в бегах начался с дождя — мелкого, надоедливого, того сорта, что не льёт стеной, а просто медленно, упрямо пропитывает всё насквозь, пока не заметишь, что ты промок до нитки. Мы вышли из чердака кожевенной мастерской ещё затемно, и первые пару часов Дариан вёл меня какими-то дворами, задними калитками и узкими проходами между заборами, которые я про себя окрестила "маршрутом параноика" — хотя, признаться, после вчерашнего плаката с моим лицом на щите паранойя начинала казаться единственной разумной стратегией выживания.

Город при дневном свете выглядел иначе, чем ночью: не таинственным, а просто уставшим, будто сама столица не выспалась вместе со мной. Мостовые