Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

слышался топот, куда более организованный и уверенный, чем у случайных зевак. Пискля метался над головой, каркая что-то вроде указаний, которые я даже не пыталась разобрать, потому что всё моё внимание уходило на то, чтобы не упасть.

Мы вылетели на перекрёсток, где торговка рыбой как раз опрокидывала ведро с водой на прилавок, смывая утреннюю чешую, — и Дариан среагировал за долю секунды до того, как я успела бы вписаться прямо в поток воды, дёрнув меня за руку так резко, что плечо отозвалось короткой болью. Мы обогнули лужу по дуге, задев локтем корзину с яблоками, которая с грохотом покатилась под ноги преследователям, — чистая случайность, но именно та случайность, ради которой я мысленно пообещала при первой возможности поставить свечку любому местному божеству, отвечающему за везение беглецов.

— Налево, — выдохнул Дариан, и мы нырнули в проход между двумя лавками настолько узкий, что я ободрала локоть о шершавую кирпичную кладку, даже не почувствовав боли в тот момент — адреналин милосердно отложил счёт на потом.

Крики позади не утихали, но звучали уже чуть дальше, приглушённые поворотами и углами домов, — и всё же я ясно слышала, как кто-то выкрикнул команду, короткую, резкую, разделяющую преследователей на группы. Профессионалы. Не толпа зевак, решившая поиграть в охоту на ведьму, а люди, обученные именно этому — сжимать кольцо шаг за шагом, пока жертва не окажется в тупике.

Лёгкие горели. Я никогда не была спортивной — три занятия йогой в неделю и периодические пробежки для инстаграма едва ли готовили меня к марафону по брусчатке с погоней на хвосте, — и где-то на третьей минуте бега я почувствовала, как мир вокруг начинает подёргиваться по краям тёмной рябью.

— Не могу... — выдохнула я, спотыкаясь.

Дариан не ответил словами. Вместо этого он просто перехватил мою руку крепче и слегка изменил темп — замедлился настолько, чтобы дать моим лёгким шанс не разорваться прямо посреди улицы, — и этот маленький, почти незаметный жест заботы посреди хаоса погони почему-то тронул меня.

— Сюда, — выдохнул Дариан, резко сворачивая в арку между домами настолько узкую, что мне пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться следом за ним.

Арка вывела в крошечный внутренний двор, заваленный пустыми бочками и какими-то тюками, а из двора — в приоткрытую дверь погреба под одним из домов, куда Дариан втолкнул меня и захлопнул крышку люка над нашими головами за секунду до того, как топот достиг арки.

Мы оказались в темноте настолько полной, что я не видела собственных рук. Погреб был крошечным — едва хватало места для нас двоих, стоящих почти вплотную, среди запаха земли, старого дерева и чего-то похожего на квашеную капусту. Дариан прижал палец к моим губам, коротко, почти невесомо, — не жест угрозы, а простая просьба о тишине, — и я застыла, чувствуя, как колотится собственное сердце настолько громко, что казалось, его слышно даже сквозь доски пола.

Наверху затопали. Голоса, приглушённые, но узнаваемые по тому же приказному тону, что и у патрульного вчера, звучали всё ближе, потом дальше, потом снова ближе, будто ищущие метались по двору кругами.

Я стояла так близко к Дариану, что чувствовала тепло его тела сквозь одежду, слышала его дыхание — ровное, контролируемое, в отличие от моего, всё ещё сбитого после бега, — и впервые за два дня осознала в полной мере, насколько он крупный. Не в абстрактном смысле «высокий мужчина», а в самом что ни на есть буквальном: моя макушка едва доставала ему до подбородка, а плечи закрывали от меня половину и без того тесного пространства погреба.

Пахло земляным холодом, старым деревом бочек и, отчётливее всего, — им самим: кожа, металл оружия и что-то похожее на можжевельник, запах, который я уже начинала различать среди тысячи других и который почему-то с каждым разом действовал на меня совершенно не так, как должен действовать запах человека, скрывающегося от смертельной опасности. Сердце колотилось слишком быстро для простого страха погони — или, честнее говоря, страх погони давно смешался с чем-то другим, менее объяснимым и куда более неудобным для признания даже самой себе.

Его рука, всё ещё лежавшая на моём плече со времён рывка в переулке, сдвинулась чуть ниже, к предплечью, — не хватка, а просто присутствие, тепло сквозь тонкую ткань футболки, — и я обнаружила, что задерживаю дыхание не от страха обнаружения, а от абсурдной, совершенно неуместной в данных обстоятельствах мысли: будь чуть больше света в этом погребе, я бы наверняка увидела, как близко к моему лицу находится его подбородок.

— Дыши, — шепнул он, и я не сразу поняла, относится ли это к тактической необходимости соблюдать тишину, или он тоже заметил, что моё дыхание сбилось совсем не по той причине, что минуту назад.

— Не двигайся, — выдохнул он мне на ухо, настолько тихо, что это прозвучало почти интимно, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки, никак не связанные со страхом погони наверху.

Голоса наконец начали удаляться. Топот стих где-то в направлении рынка, крики растворились в обычном уличном шуме, и через несколько долгих, тягучих минут Дариан наконец позволил себе выдохнуть — медленно, полной грудью, будто до этого дышал через раз.

— Кажется, обошлось, — прошептала я.

— Кажется, — согласился он, но не пошевелился, чтобы открыть люк, и я вдруг поняла, что в этой темноте, в этой невозможной близости мы оба молчим уже дольше, чем требовала простая осторожность.

— Дариан, — сказала я тихо, впервые за два дня называя его по имени без всякой иронии в голосе, — можно спросить кое-что серьёзное?

— Можно, — ответил он после паузы.

— Та девушка, — сказала я, вспоминая обрывок фразы, брошенный им в первую ночь про небо, которое кого-то убило. — Та, о которой ты не хочешь говорить. Кто она была?

Тишина растянулась настолько, что я успела пожалеть о вопросе трижды.

— Кандидатка, — сказал он наконец, и голос его в темноте прозвучал иначе, чем обычно, — без привычной ровности, с трещиной, которую он явно старался скрыть, но не вполне удавалось. — Двадцать лет назад. Я должен был её защитить.

— Что случилось?

— Кто-то из своих слил её местонахождение, — сказал он, и каждое слово выходило коротко, рублено, будто он вытаскивал их клещами из самого себя. — Я был рядом. Не успел. С тех пор... — он замолчал, и я почувствовала, как он чуть отстранился, насколько позволяло тесное пространство погреба, — с тех пор я не подпускаю никого достаточно близко.

Я молчала, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не жалость, что-то более острое, ближе к узнаванию. Я тоже строила стены. Просто мои были из