Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

блестели от дождя, из водостоков текли тонкие мутные ручейки, а над крышами, там, где вчера я видела серебряные трещины на небе, теперь висела плотная серая пелена облаков, скрывшая всё это великолепие вместе с обеими лунами. Пахло мокрым камнем, гнилой соломой и где-то вдалеке — свежей выпечкой, запах которой пробивался сквозь всё остальное с настойчивостью, достойной уважения.

Мы сидели в задней комнате лавки травника — третье укрытие за два дня, маленькое, тесное, пропахшее сушёными травами настолько плотно, что у меня слезились глаза, — и хозяйка, женщина лет сорока с обветренными руками, протянула мне глиняную кружку с чем-то горячим и травяным. Взгляд у неё был настороженный — явно не первый раз она делает Дариану подобное одолжение и явно не в восторге от этого факта.

— Осторожно, — сказала она. — Обожжётесь.

Я взяла кружку, автоматически перевернула запястье, чтобы поставить чашку на стол под определённым углом — привычка с эфиров, суеверие, которое я сама себе придумала когда-то давно, «правильное расположение предметов для положительного потока энергии», давно превратившееся в чистый рефлекс, — и произнесла вслух, тоже на автомате, не думая:

— Ретроградный Меркурий сегодня, надо быть аккуратнее с формулировками.

В комнате стало очень тихо.

Хозяйка лавки застыла, глядя на меня так, будто я только что произнесла нечто среднее между проклятием и государственной изменой. Дариан, до этого момента сидевший расслабленно, привалившись плечом к стене, выпрямился настолько резко, что скамья под ним скрипнула.

— Что ты сказала? — спросила хозяйка.

— Ничего, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Просто присказка. Дурная привычка, ничего не значит.

— Меркурий не был ретроградным на этой неделе, — сказала она медленно, не сводя с меня глаз. — Я проверяла у своей Провидицы вчера, готовила настой для торговли. Меркурий вошёл в дом Весов третьего дня и будет идти прямо ещё сорок дней.

Я похолодела. По-настоящему, не фигурально — будто температура в комнате упала на десять градусов за одну секунду.

— Откуда ты знаешь движение неба? — продолжила хозяйка, и в её голосе появилось что-то новое, острое, недоверчивое. — Обычные люди не помнят дома планет наизусть. Это знание Провидцев. Или тех, кто выдаёт себя за них.

— Она консультирует по вопросам звёзд, — вмешался Дариан ровно, слишком быстро, чтобы это прозвучало естественно. — Я же говорил.

— Ты говорил, что она сопровождает тебя по личному делу, — парировала хозяйка, не отводя взгляда от меня. — Не говорил, что она называет дома планет наизусть, как придворная Провидица. Ты знаешь, что это значит, если кто-то посторонний услышит подобное на моей кухне?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать — извиниться, отшутиться, придумать очередную легенду на ходу, — но обнаружила, что впервые за два дня не могу подобрать ни единого слова. Потому что дело было не в языке и не в деталях легенды. Дело было в том, что я привезла с собой целую систему знаний из мира, где она работала совершенно иначе, чем здесь, — и эта система, вбитая в меня годами практики, вырывалась наружу в самые неподходящие моменты.

— Меркурий на моей родине, — сказала я наконец, тихо, честно впервые за весь разговор, — двигается иначе, чем здесь. Я не соврала про профессию. Я просто забыла, где нахожусь, на пару секунд. Это моя ошибка, и мне жаль, если она вас напугала.

Хозяйка долго молчала, разглядывая меня с той же смесью подозрения и любопытства, что и Зарайя в первую ночь. Потом медленно кивнула — не с доверием, скорее с решением отложить вопрос на потом, — и вышла из комнаты, забрав с собой пустой поднос.

Дариан молчал, пока за ней не закрылась дверь. Потом посмотрел на меня — и впервые за всё время нашего знакомства я увидела в его взгляде не подозрение и не сдержанное уважение, а что-то более сложное, ближе к усталости от очередного подтверждения: его план держится на честном слове и удаче одновременно, а не на чём-то более надёжном.

— Она права, — сказал он тихо. — Ты постоянно рискуешь всеми нами одной привычной фразой. Тебе нужно перестать думать вслух категориями своей прежней профессии.

— Я не специально, — сказала я, и в голосе моём против воли прорвалось что-то похожее на настоящую панику, впервые с той ночи в подвале. — Это не решение, которое я принимаю. Это выходит само, понимаешь? Несколько лет я тренировала себя звучать уверенно с первой секунды разговора, не задумываясь, что говорю, — потому что задумчивость выдаёт неуверенность клиенту, а неуверенность убивает продажи. Теперь эта же самая привычка убивает меня в буквальном смысле, и я не знаю, как её выключить за два дня.

Он молчал, разглядывая меня с тем прищуром, который я уже начинала различать среди прочих его выражений лица: не враждебность, а расчёт, взвешивание рисков и выгод.

— Может быть, ты права, — сказал он наконец, и от этих слов у меня внутри всё сжалось, потому что интонация не предвещала ничего хорошего. — Может быть, тебя стоит передать ордену раньше, чем планировалось. Пусть Кассель решает, что с тобой делать, у него больше опыта в подобных вопросах, чем у меня.

— Отлично, — сказала я с горечью, которую даже не пыталась спрятать. — Может, заодно попросишь свой драгоценный круг вытянуть кого-нибудь взамен? Молчаливого, дисциплинированного, идеально знающего разницу между Тельцом и Очагом с рождения?

— Поверь, — буркнул он, не глядя на меня, — я думаю об этом чаще, чем ты можешь представить.

— Взаимно, — отрезала я, хотя внутри почему-то стало холоднее, чем от угрозы разоблачения.

— Погоди, — сказала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — То есть план такой: чуть что не так — сдать проблему следующему по очереди?

— План такой, — сказал он резко, — минимизировать риск для всех, кто рядом с тобой. Хозяйка этой лавки помогает нам не из идеи, а по старой дружбе с моим наставником, и если её заподозрят в укрывательстве, её казнят так же быстро, как и тебя. Ты не единственная, чья жизнь сейчас на кону каждую секунду, пока ты забываешь, где находишься.

Это ударило больнее, чем я готова была признать вслух. Потому что крыть было нечем.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Тогда научи меня. Я готова тренироваться хоть всю ночь, если нужно, но не молчать до дрожи в коленях каждый раз, когда открываю рот, — потому что молчание, судя по твоим же словам вчера, выдаёт не меньше, чем лишняя фраза.

Он посмотрел на меня долго, оценивающе, будто взвешивал, стоит ли моё предложение того риска, который оно подразумевало: провести со мной ещё несколько часов вместо того, чтобы просто передать проблему дальше по цепочке и снять с