Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

— Что не знаю, — ответила Зарайя, и в голосе её прозвучало что-то, похожее на застарелую, привычную горечь человека, давно научившегося лгать по необходимости. — Что слухи ходят разные, а свет в подвале мог быть чем угодно, от контрабандистов до пьяной компании. Она не поверила мне до конца. Она никогда не верит до конца, в этом и весь фокус её власти — вечное лёгкое недоверие ко всем, кто её окружает.

— Но поверила достаточно, чтобы не арестовать тебя на месте, — заметил Дариан.

— Пока, — сказала Зарайя коротко. — У меня есть день, может два, прежде чем она пришлёт кого-то с более настойчивыми вопросами. Я пришла предупредить: патрули усилят по всему кварталу Зольщиков и соседним улицам. Ищут не абстрактную угрозу. Ищут конкретно её.

Она кивнула в мою сторону, не глядя на меня прямо, будто самому взгляду было неловко признавать очевидное.

— Приятно чувствовать себя настолько узнаваемой персоной после двух дней в чужом мире, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем ощущалось внутри.

Зарайя наконец посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом, в котором смешались подозрение, любопытство и что-то ещё, чему я пока не могла подобрать название.

— Ты правда не знаешь, кто ты такая, — сказала она, и это не было вопросом. — Я вижу это по твоим глазам. Ты боишься того же, чего боится любой обычный человек в опасности. Не того, чего боялась бы та, кого мы ищем двадцать лет.

— А чего боялась бы та, кого вы ищете? — спросила я тихо.

Зарайя не ответила сразу. Она поднялась с табурета, поправила платок дрожащими пальцами и направилась обратно к двери, где Дариан уже держал её приоткрытой, вслушиваясь в предрассветную тишину переулка.

— Разоблачения раньше, чем она будет готова к нему, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Именно этого боялась последняя. И это её убило.

Дверь закрылась за ней так же тихо, как открылась, оставив меня стоять посреди комнаты с ощущением, будто кто-то только что показал мне краешек карты, на которой обозначено моё собственное будущее, — и я совершенно точно не была уверена, что хочу увидеть её целиком.

Дариан задвинул засов и некоторое время стоял спиной ко мне, глядя на дверь так, будто ожидал, что она заговорит и объяснит остальное.

— Та, которую убили, — сказала я тихо, потому что молчание в комнате стало настолько плотным, что показалось проще его нарушить, чем терпеть дальше. — Зарайя сказала "последняя". Сколько их было до меня?

Он не обернулся сразу. Плечи его чуть опустились — едва заметно, но я уже достаточно хорошо изучила язык его тела за два дня, чтобы прочитать в этом движении что-то похожее на усталость, копившуюся годами.

— Три, — сказал он наконец. — За восемь веков, если верить архивам ордена. Я знал только последнюю. Остальных знаю по именам в старых записях, обрывающихся на середине фразы.

— И что с ними случилось? С теми, кого не убили сразу?

— Не знаю, — сказал он, и в этом коротком ответе прозвучало что-то, чему я не могла подобрать название, — не то раздражение от собственного незнания, не то страх перед тем, что оно означает. — Записи заканчиваются раньше, чем начинается ответ на этот вопрос. Именно поэтому я не хочу, чтобы ты слишком легко относилась к тому, что происходит.

— Я не отношусь легко, — сказала я тихо. — Просто у меня есть выбор: либо шутить, либо трястись от ужаса всю дорогу.

Он наконец обернулся, и в тусклом предрассветном свете, пробивавшемся сквозь щель в ставнях, лицо его показалось мне менее закрытым, чем обычно, — будто усталость последних часов стёрла часть привычной брони.

— Второй, — сказал он вдруг.

— Что?

— Второй способ, — повторил он. — Идти вперёд, не притворяясь, что не страшно. Признать страх и всё равно сделать шаг. Я видел, как это работает, у людей, которые продержались дольше.

— Звучит утомительно, — сказала я, хотя внутри что-то дрогнуло от того, как серьёзно он это произнёс, будто делился не советом, а частью себя, которую обычно держал под замком глубже, чем меч в ножнах. — Мне проще сначала пошутить, а бояться уже потом, когда никто не видит.

— Тогда бойся сейчас, — сказал он неожиданно мягко. — Я не буду смотреть.

Он действительно отвернулся — не демонстративно, не театрально, а просто отвёл взгляд к щели в ставнях, за которой небо медленно, неохотно светлело, — и в этой простой, почти нелепой заботе было больше тепла, чем в любом обещании защиты, которое он давал мне до сих пор.

Я не заплакала. Не в этот раз. Но позволила себе несколько долгих секунд просто дышать, не улыбаясь, не подбирая остроумную реплику, — и когда снова заговорила, голос звучал ровнее, чем ощущался внутри.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что не смотрел, — сказала я. — И за то, что там, за дверью, ты первым делом спросил, что случилось, а не что нам теперь делать. Мне важно было это услышать.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором я впервые за два дня не увидела ни расчёта, ни настороженности — только что-то простое и человеческое, чему ещё не было названия.

За окном, где-то на соседней улице, пропел первый петух, возвещая утро, которое принесёт нам новый день бегства — и, как выяснится очень скоро, куда более резкий поворот событий.

Глава 4. Погоня, тесная кладовка и один неудобный факт

Свисток раздался в тот момент, когда я откусила первый за два дня приличный кусок хлеба, и это было, пожалуй, самым несправедливым совпадением за всю мою жизнь.

— Бежим, — сказал Дариан, уже поднимаясь, и в этом слове было столько спокойной, отработанной годами практики уверенности, что я сразу подскочила.

Улица за окном лавки взорвалась криками. Я не разобрала слов — слишком быстро, слишком много голосов сразу, — но узнала интонацию тревоги мгновенно, всем телом. Дариан схватил меня за руку — не за запястье в этот раз, а за саму ладонь, крепко, как хватают того, кого не собираются терять в толпе, — и потащил через заднюю дверь лавки в переулок, провонявший мокрым деревом и кошками.

— Что происходит? — выдохнула я на бегу.

— Кто-то узнал тебя по описанию, — бросил он через плечо. — Хозяйка предупредила через мальчишку, который разносит травы. У нас минуты, не больше.

Бежать по мощёным улицам чужого мира в плаще, домашних штанах и футболке с шуткой про Меркурий — опыт, которого я никому не пожелаю. Булыжник выворачивался под ногами, дыхание рвалось на неровные, слишком короткие вдохи, а сзади уже