Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

шуток и уверенного тона, а его — из молчания и дистанции, но суть оказалась пугающе похожей: оба мы боялись, что если позволить кому-то подойти слишком близко, этот кто-то либо разочаруется, либо пострадает.

— Прости, — сказала я тихо. — Я не должна была спрашивать.

— Должна была, — сказал он неожиданно. — Ты рискуешь жизнью второй день подряд. Ты вправе знать, почему я такой, какой есть.

Он повернулся — я почувствовала движение скорее по смещению воздуха, чем увидела, — и его рука неожиданно нашла мою в темноте, не хватая, а просто накрывая, тепло и уверенно.

— Спасибо, что не упала в обморок и не начала рыдать, — сказал он, и в голосе снова проскользнуло что-то похожее на его фирменный сухой юмор. — Большинство людей в твоей ситуации давно бы сломались.

— Я профессионально успокаиваю чужие истерики несколько лет, — сказала я, стараясь звучать легче, чем чувствовала себя на самом деле, потому что где-то в темноте, в тесноте этого погреба, между нами происходило нечто, для чего у меня пока не было ни одного подходящего слова ни на одном из двух известных мне языков. — У меня просто не осталось истерик на себя саму. Всё роздано клиентам.

Он тихо выдохнул носом — смех, короткий, почти беззвучный, — и в этот момент я вдруг остро, до дрожи в пальцах ощутила, насколько близко стою, насколько тепло его руки контрастирует с холодом земляного пола под ногами, и насколько сильно мне не хочется, чтобы кто-то наверху счёл улицу безопасной прямо сейчас.

Люк над нами скрипнул раньше, чем я успела разобраться в собственных ощущениях.

— Дариан, — раздался сверху незнакомый голос, низкий, спокойный, с той же бархатной ноткой, что и у Касселя, но моложе, — открывай. Мы знаем, что ты здесь. И у нас для тебя новости, которые не терпят ожидания до утра.

Дариан выпрямился так резко, что задел головой низкий потолок погреба, и я услышала, как он тихо, коротко выругался — первое ругательство за два дня, которое подсказало мне, насколько плохи новости.

— Кто это? — шепнула я.

— Люди Касселя, — сказал он мрачно, толкая крышку люка вверх. — Раньше, чем я рассчитывал. Что бы это ни значило, это не к добру.

Свет ударил в глаза после темноты погреба, и я зажмурилась на секунду, прежде чем разглядеть двоих мужчин, стоявших над люком: одного — молодого, с тем же бархатным тембром голоса, что и у Касселя, только жёстче, будто голос ещё не успел до конца дозреть до отцовской вкрадчивости; второго — постарше, молчаливого, держащего руку демонстративно на рукояти ножа, не как угрозу, а как напоминание о возможности угрозы.

— Ренар, — сказал Дариан, вылезая из погреба и подавая мне руку следом настолько небрежным жестом, что со стороны это выглядело почти обыденно, хотя я прекрасно чувствовала напряжение, скрытое за этой небрежностью. — Быстро вы нашли нас, хотя двадцать лет не могли найти ничего дальше собственного носа.

— Кассель настроен решительно, — сказал молодой, которого назвали Ренаром, не реагируя на явную провокацию ни единым мускулом лица. — Особенно после того, как узнал, что ты решил вести собственную маленькую игру вместо того, чтобы доставить находку прямиком в орден.

— Находку, — повторила я, не удержавшись, хотя разум настойчиво советовал держать язык за зубами в присутствии двух вооружённых незнакомцев. — Приятно узнать, что для вас я предмет мебели.

Ренар впервые перевёл взгляд на меня — долгий, изучающий, тот самый взгляд, каким Кассель разглядывал меня в подвале в первую ночь, — и на его лице появилось что-то похожее на кривую, неприятную улыбку.

— Прошу прощения за формулировку, — сказал он с преувеличенной вежливостью, за которой не скрывалось ни капли настоящего уважения. — Кассель просил передать: время для игр закончилось. Совет ордена собирается сегодня вечером, и он настаивает на твоём присутствии, Дариан. С ней. Немедленно.

— Я решаю, когда и куда мы идём, — сказал Дариан ровно, но я уже успела различить в его голосе ту особую, ледяную интонацию, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор балансировал на грани настоящей опасности.

— Уже не совсем, — сказал Ренар, и улыбка на его лице стала ещё неприятнее. — Совет проголосовал вчера ночью. Твоё право единолично распоряжаться находкой ритуала отозвано. Формально, разумеется, из соображений её же безопасности.

Молчание, повисшее после этих слов, было настолько плотным, что я услышала, как где-то в переулке капает вода из водостока — размеренно, безучастно, будто вселенной было совершенно всё равно, что мир вокруг меня только что снова изменил правила без моего участия.

— Формально, — повторил Дариан тихо, и в этом единственном слове прозвучало столько сдержанной ярости, что даже молчаливый спутник Ренара чуть отступил на полшага назад.

Я посмотрела на него, потом на двух незнакомцев, потом снова на него, и внутри меня, поверх страха, поверх усталости, начало разгораться что-то другое, куда более упрямое: если весь этот мир вокруг собирался и дальше решать мою судьбу, вселенная выбрала определённо не ту гостью.

— При всём уважении к вашему совету, — сказала я, шагнув вперёд прежде, чем Дариан успел бы ответить за меня, — формальности формальностями, но, кажется, никто до сих пор не поинтересовался моим мнением на этот счёт. А у меня оно есть.

Ренар моргнул, явно не ожидав, что находка ритуала способна разговаривать, — реакция, которая начинала мне надоедать быстрее, чем сам побег.

— Твоё мнение, — сказал он с той же снисходительной интонацией, — интересует Совет ровно в той степени, в какой это требуется по протоколу. Не больше.

— Тогда протокол устарел, — отрезала я. — Потому что я не какой-то там древний артефакт, который вы откопали в подвале и теперь торжественно несёте на выставку. Я решала, советовать ли разводиться клиенткам, основываясь на положении Венеры, восемь лет подряд, и делала это неплохо, между прочим. Полагаю, способность иметь собственное мнение о встрече с советом мне точно по силам.

Молчаливый спутник Ренара издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, и тут же закашлялся под предупреждающим взглядом напарника. Дариан, стоявший чуть позади меня, тоже молчал, но я почувствовала, как напряжение в его позе сменилось чем-то другим — не тревогой, а сдержанным, почти невольным одобрением.

— Кассель ожидает вас на закате, — сказал Ренар наконец, явно решив не продолжать спор, который явно проигрывал. — У Врат Пепла. Не опаздывайте. Терпение Совета не безгранично, особенно в такие времена.

Он развернулся и зашагал прочь по переулку вместе с молчаливым напарником, оставив нас с Дарианом наедине среди бочек и запаха сырого дерева.

— Ну что, — сказала я, отряхивая пыль с колен, — твой Совет всегда настолько гостеприимен, или это специально для меня расстарались?