Фредерик - Алиса Бастиан

— Вроде да, — ответил санитар Х., и перед твоими глазами промелькнуло множество ужасных картин. Уж ты-то знала, какими они могут быть.

— Хотя… Не уточнял. Не уверен, — сказал он. — Но уверен, что не войду в число его посетителей.

Которых у него, наверное, не так уж много.

— А вы? — спросил он у тебя. — Хотя вам-то, наверное, меньше всех этого хочется.

Ты кивнула, соглашаясь.

Ложь.

Персонал (и их начальник) действовал в соответствии с указаниями доктора Ч., которые позволяли тебе посещения и которые он пока не в состоянии был отменить. Вы поужинали, каждый со своей стороны стекла, молча проводив взглядом удаляющегося сотрудника с тележкой. Санитар Х. тележки больше не развозил, был занят более важными делами. Музыка теперь доносилась не только из столовой, но даже слышалась в коридорах. Музыка, радио, телевизионные передачи. Без контроля доктора Ч. в лечебнице было шумно и непривычно. Наедине с твоим любимым наконец-то без нависающей угрозы перевода — тоже.

Ты всё-таки добилась своего.

Ты раздобыла бутылку вина и два шикарных винных бокала. Это стоило отметить. Так что теперь вы сидели, смакуя бордо, друг напротив друга, и кровь в твоих венах постепенно замедлялась.

— Бедный Ч., — сказал вдруг он, усмехнувшись. — До чего же ему не везёт.

И твоё сердце болезненно сжалось, потому что именно об этом ты думала с того самого момента, как ты узнала, что доктор Ч. в больнице.

Вот только тебе не было смешно.

Ты кивнула и отпила ещё вина. Улыбнулась, но его слова всё ещё звучали в твоей голове. Снова и снова.

Ты предала его, разбила ему сердце, уязвила его гордость, погрузила в бездну недоверия. Полиция использовала его в своих целях, не слишком о нём заботясь. И хотя в первом случае вина была целиком твоей, а ко второму ты не имела никакого отношения, чувствовала ты себя отвратительно. Ты слишком хорошо знала боль — все её виды, — чтобы понимать, что сейчас чувствует доктор… нет, Фредерик. Боль и одиночество.

Вы допили вино, и ты поняла, что опьянела быстрее обычного. Иначе почему ты так много думаешь о том, кто называл тебя антисоциальной личностью (и говорил, что любит тебя)? Что вообще ты здесь делаешь, в этой психушке для убийц, с чёртовым винным бокалом в руках? Как ты дошла то того, чтобы спать с психиатром, надеясь попасть к его пациенту? Почему всё это — всё, что вы пережили вместе, — ещё не разъело тебя за годы? Почему… почему?

Моя и вытирая бокалы, ты проклинала себя за сонм идиотских мыслей, разом нахлынувший на твой размякший от вина и переживаний всех последних недель мозг. Видимо, что-то от сеансов с доктором Ч. всё-таки осело в твоём подсознании. Что-то, с чем ты была совершенно не согласна.

Ты прошла мимо его кабинета, потом вернулась. Санитар Х. постоянно туда ходил, так что в конце концов оставил дверь незапертой. Не удержавшись, ты всё-таки зашла. Включила свет. Без своего хозяина с вечно самодовольным лицом, крутящегося в огромном кожаном кресле, кабинет выглядел съёжившимся и заброшенным. Ты закатала рукав и посмотрела на шрам, оставшийся после той попытки самоубийства. Вспомнила, как одиноко тебе было в больничной палате. Тогда ты не знала, удалось ли твоей любви сбежать, или он уже в тюрьме. Он принёс тебя на руках в больницу, не заботясь о том, что будет с ним. Это было тяжёлое время. Никто не приходил, и в какой-то момент тебе даже стало жаль, что крови из разрезанных вен вытекло недостаточно. Господи, сколько же вы всего пережили.

Нужно найти в себе силы закрыть эту книгу.

Ты вздрогнула, буквально услышав голос Фредерика, и поклялась себе больше не пить.

И съездить к нему.

Конечно, он не захочет тебя видеть, тем более в чужой больнице, где он так уязвим, раненый, преданный и брошенный. Ты отлично это понимала.

Но ты всё-таки попытаешься.

Ты уже собиралась выйти из кабинета, когда вспомнила о том, что всегда, с самого начала хотела узнать. Что же доктор Ч. так усердно строчил о тебе и твоей любви в своём синем кожаном блокноте? Ты открыла один ящик стола, другой. Третий. Там, на самом дне, ты и нашла его, заваленный бумагами.

С замиранием сердца ты открыла блокнот. То, что ты увидела, ранило тебя больше, чем всё, что там могло быть написано.

Все страницы были вырваны. Неровно, яростно, горько.

Ему больше не нужны были эти заметки. Слова, что ты говорила, реакции, на которые он обращал внимание, материал для будущей книги, который он так ценил. Он не хотел больше использовать ни твою ложь, ни твои проблески откровенности.

Он просто хотел уничтожить всё, что с тобой связано.

74

Он не умер, но лучше бы умер.

Дело даже не в том, что всё вышло из-под контроля. В конце концов, этого психа поймали, и всё-таки можно было считать, что благодаря ему, Фредерику. Но он пострадал, хотя совершенно этого не планировал. Ему повезло — врач сказал, пару сантиметров левее, и нож мог бы нанести гораздо более значительные повреждения. Фредерик отделался одной раной и множеством ушибов.

Но всё остальное расстраивало его намного сильнее.

Не было ни упоминаний в СМИ, ни чувства удовлетворения, которое он планировал испытать. Ни похвал, ни почестей. Никаких посетителей. К нему зашли один раз, поблагодарили за помощь, пожелали выздоровления и забыли о нём. А лечебница и вовсе оказалась под надзором санитара Х. Фредерик не был уверен, что от неё что-то останется к моменту его возвращения. Но хуже всего была эта беспросветная тоска.

Фредерик сидел на больничной койке, тупо уставившись в окно. Палата была одиночной — он не вынес бы соседей, но сейчас это одиночество пожирало его без остатка. Стерильная белизна, неживая тишина и ни единой души, которой было бы до него хоть какое-то дело. Он на мгновение задумался, не попытаться ли познакомиться с медсестрой, которая придёт сделать укол, но кого он обманывал… Фредерик видел, как в палату напротив принесли букет и какие-то детские рисунки. В его палату не приносили никаких открыток с пожеланиями выздоровления, ни один цветок не стоял в белой вазе, которую он в итоге попросил убрать подальше, чтобы она не насмехалась над ним своей пустотой. Он был в больнице уже два дня, и больше никто не пришёл навестить его. В глубине души Фредерик знал, что люди его не любят, но давно не оставался с