Не нищая жена - Денни Смит

скривился от вспышки боли, и замолчал. — Да пропади он пропадом, твой доктор! Я не сдвинусь с места! — взорвался он, когда самая острая вспышка боли прошла, оставив после себя липкий холодок на лбу.

Эмили удивленно подняла бровь, но смолчала.

— Миссис Энслоу здесь? — спросил он чуть погодя, когда дыхание выровнялось.

— Да. У палатки с пирогами, — ответила Эмили и добавила, чтобы развлечь, — Она уже поругалась с викарием и с доктором.

— С доктором? — вымучено усмехнулся Джозеф, — Бедный Мэтьюз. Он хоть жив?

— Жив. И даже не слишком помят.

— Ну и ладно, — буркнул он и откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза. Эмили заметила, как его пальцы все еще сжимают трость — даже в попытке расслабиться он не отпускал ее.

Он так и сидел с закрытыми глазами, и Эмили уже было показалось, что он задремал. Но когда она сделала шаг, собираясь отойти, он произнес тихо, не открывая глаз.

— Не уходи. Посиди со мной.

Эмили оглянулась на толпу гостей — там, кажется, все было спокойно. От палатки миссис Биркин тянулся сводящий с ума запах печеного яблока и корицы. Кухарка только начала раскладывать пироги, которых так ждали гости, и теперь подбоченившись препиралась о чем-то с миссис Энслоу. Вдова, угрожающе вооружившись лорнетом, цедила что-то с ледяной вежливостью, но с того расстояния, где стояли супруги, расслышать слова было невозможно. Викарий куда-то увлек сэра Альберта — их было не видно — а миссис Палмер с подозрительным интересом разглядывала Донала. Все шло своим чередом, явно не требуя присутствия хозяйки.

— Конечно, — ответила Эмили и присела на край скамьи рядом с креслом мужа, — Не жарко? Может быть тебе принести лимонада?

— Прекрати вести себя как нянька, — отрезал Джозеф, так и не открыв глаза, и скривился от новой вспышки боли.

Эмили поморщилась, на секунду почувствовав укол обиды, но быстро взяла себя в руки.

— Ты сегодня будешь грубить или все-таки сделаешь над собой усилие и попытаешься быть вежливым? — растянула она губы в улыбке, тем не менее не удержавшись от шпильки.

Джозеф наконец открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на раскаяние. Он хотел уже ответить, но в этот момент к ним направилась миссис Энслоу. Она шла решительно, опираясь на трость.

— Не вставайте, — бросила она, еще не дойдя, как будто Джозеф мог это сделать. — Выглядите вы отвратительно. Но хотя бы живы.

Он проворчал:

— Миссис Энслоу, вы — само очарование.

— Надеюсь, вы не ожидали услышать от меня глупых любезностей. Я была бы очень разочарована, — она перевела взгляд на Эмили. — Ваша миссис Биркин, кажется, полагает, что яблочный пирог, который все мы прождали столько времени, следует оберегать как фамильную ценность. Таких крошечных кусков я в жизни своей не видела.

— Я переговорю с ней, — мягко ответила Эмили, в тайне радуясь, что вдова прервала ее беседу с мужем. Тот, кажется, изо всех сил старался поссориться.

— Да уж, сделайте милость, — сухо сказала вдова, — А в остальном — ярмарка не так плоха, как могла бы. Вам не удалось ее загубить. На следующий год учтете нынешние ошибки.

— На следующий год? — опешила Эмили.

— Да, — Миссис Энслоу посмотрела на нее поверх лорнета, — леди Крэмби всегда задавала светский тон этому приходу. Неужели вы думали, что вас это минует?

Эмили выдержала ее взгляд. Возможно, еще пару недель назад она бы растерялась, опустила глаза, пробормотала что-то невнятное. Но миссис Энслоу не стала бы предлагать того, в чем была не уверена. Если уж она заговорила о следующем годе — значит, ярмарка удалась. И Эмили это понимала.

— Хорошо, — ответила она твердо. — В следующем году я учту все, что заметила сегодня. И кое-что изменю.

— Только поставьте меня в известность, милочка, — добавила она, прищурившись, как будто заранее считала все изменения безнадежными, и развернувшись, направилась обратно, коротко бросив вместо прощания, — А то знаю я эти нововведения. Обычно выходит хуже, чем было.

— Поздравляю, — процедил Джозеф сквозь зубы, не открывая глаз. — Ты только что получила благословение старой перечницы. Дорогого стоит. — он хотел добавить что-то еще, но вместо этого глухо выругался и стиснул трость.

— Джозеф, может быть принести тебе лауданум?

— Ах, ну конечно, — огрызнулся он. — Ты бы предпочла, чтобы я заснул и не путался под ногами, выставляя себя посмешищем.

— Ладно, — она покачала головой, поднимаясь, — Я, пожалуй, пойду. Ты зол, тебе больно, и ты ищешь, с кем бы поругаться. Я это понимаю, но не дам тебе такого удовольствия, — она перевела взгляд на ирландца. — Донал, присмотрите за хозяином. Если станет хуже — зовите.

Эмили развернулась и не спеша пошла в сторону гостей и палаток. Джозеф наблюдал, как она уходит, со смесью раздражения и грусти. Ему следовало не забывать, что жена изменилась, но чертовы боль и солнце выжгли из него все человеческое.

Он окинул мутным взглядом ярмарку. Было жарко. Невыносимо, душно, до липкой испарины на спине. Должно быть, именно так себя чувствовал чертов яблочный пирог в духовке, когда его пекла мссис Биркин.

Солнце било в глаза, плед кололся, нога ныла тупой, пульсирующей болью, и даже трость, на которую он опирался, казалась сейчас бесполезной и тяжелой.

Музыканты из Мейдстона, которых он же сам и нанял, фальшивили так нещадно, что хотелось запустить в них чем-нибудь тяжелым. Но, похоже, это нервировало только его одного. Все остальные — эти нарядные, беззаботные люди с их глупыми улыбками — делали вид, что слушают, или вовсе не замечали фальши. Это бесило еще больше.

Бесили и сами люди. Все, кто собрался здесь. Их голоса, их смех, их любопытные взгляды, которые то и дело скользили по его креслу, по закутанной ноге, по лицу. Он ненавидел эту жалость. Ненавидел, что вынужден сидеть здесь, как экспонат, и терпеть все это.

И доктор Мэтьюз, старый дурак, который битый час читал ему лекцию перед тем, как выпустить из комнаты. «Вам нельзя, мистер Эттвуд», «Вы рискуете, мистер Эттвуд», «Я не советую, мистер Эттвуд». Джозеф сжал челюсть. Советчик нашелся. Он просто старый дурак.

Совершенно, вопиюще некомпетентный старый дурак.

Джозеф перевел дыхание, стиснул трость и подумал, что, пожалуй, ненавидит сейчас всех. И себя — больше всего. За то, что не может встать и уйти. За то, что вынужден сидеть здесь, как калека, и принимать участие в этом дурацком балагане, который его ни капли не радует.

— Донал! — рявкнул он, не поворачивая головы.

Ирландец бесшумно шагнул вперед, наклонился к самому уху хозяина:

— Сэр?

— Убери это чертово солнце, — процедил Джозеф сквозь зубы, почти не сдерживая бешенство, — И