Не нищая жена - Денни Смит

не волнует собственная хромота. Принять ее в действительности оказалось куда как сложнее. На то, чтобы перестать капризничать и злиться, ушли долгие недели. Он метался, требовал невозможного, срывался на всех, до кого только мог дотянуться, а однажды запустил бокалом в стену — потому что сделал неосторожный шаг, и ногу прострелило судорогой. Но постепенно, день за днем, что-то в нем переменилось.

Он принял неизбежное.

Ему пришлось признать, что некоторые вещи он больше не сделает. Или, по крайней мере, никогда не будет делать так, как прежде.

Например, скакать рысью или галопом на норовистом, молодом жеребце вроде Дува. Это осталось в прошлом — вместе с той безбашенной уверенностью, с которой он когда-то бросал коня в карьер, не думая о последствиях.

Теперь ему подобрали смирную, старую кобылу, которой и в голову не пришло бы вредничать. Она ступала плавно, не дергалась от каждого шороха и не норовила сбросить седока при первой же возможности — абсолютно покорное животное.

Джозеф возненавидел эту кобылу с первого взгляда. Возненавидел ее спокойные, ничего не выражающие глаза, ее размеренный, убаюкивающий шаг, полное отсутствие характера — той самой живой искры, которая делала верховую езду удовольствием, а не необходимостью. Но других вариантов жизнь ему не оставила, и потому пришлось принять и это.

Ему пришлось понять, что он больше не пройдет пешком то расстояние, которое раньше одолевал без труда. Даже простая прогулка по территории поместья превращалась в испытание. Чтобы преодолеть то же расстояние, что и до болезни, требовалось вдвое больше времени, а под конец нога начинала ныть глухой, тянущей болью, которая поднималась к пояснице и заставляла стискивать зубы.

Раньше он вполне мог пренебречь такими моционами — зачем ходить, если можно поехать? Зачем вообще ходить, если можно запереться в библиотеке с бумагами? Но доктор Мэтьюз настаивал на ежедневных долгих прогулках, чтобы разработать ногу, а Эмили зорко следила, чтобы по крайней мере это предписание выполнялось неукоснительно. Она была мягкой, но настойчивой — улыбалась, брала его под руку и выводила в сад, не принимая отказов. Обычно после подобных выходов он возвращался без сил, в дурном настроении и, не дожидаясь обеда, ложился спать. Так в его распорядке появился дневной сон — роскошь, которую он прежде презирал.

Ему пришлось признать, что он больше не может работать по шестнадцать часов в сутки, забывая о сне и еде. Тело напоминало о себе — болью в ноге, тяжестью в спине, тупой пульсацией в плече, которое так до конца и не пришло в норму после вывиха. Он ложился раньше, вставал позже и, к собственному удивлению, обнаружил, что от этого его дела не развалились.

Ему пришлось отказаться от узких сапог, которые прежде сидели на ноге как влитые. Он вызвал сапожника из Мейдстона — пожилого, сутулого мастера с коричневыми от табака пальцами — и тот изготовил для него новую обувь. Мягкую, удобную, с широким голенищем, без малейшего намека на былую элегантность. Где это возможно, он стал обходиться мягкими туфлями, похожими на домашние.

Он больше не ненавидел себя за то, что хромает и ходит с тростью даже в собственном доме. За то, что теперь, чтобы спуститься или подняться по лестнице, ему требовалось больше времени, а временами — чья-то помощь.

Эмили, как и всем в доме, потребовалось немало сил, чтобы принять эти перемены. Терпения порой недоставало — и ей, и ему. Новый Джозеф порой становился даже более раздражительным, чем прежде. Он огрызался, когда она предлагала помощь. Он молчал, когда она пыталась заговорить о его самочувствии. Он уходил в библиотеку и сидел там один, уставившись в одну точку, не читая, не работая — просто существуя. Но Эмили надеялась, что со временем он станет мягче.

Томас уехал на следующий же день после ярмарки — забрал с собой кипу бумаг, испещренных распоряжениями Джозефа, и обещание в скором времени вернуться с новостями. Что это были за новости, Эмили не знала. Джозеф не говорил, а она не спрашивала — знала, что бесполезно.

Эта тайна не встала между ними непреодолимым препятствием. Она просто приняла, что у Джозефа есть свои секреты, которыми он не желал длиться с ней, и мирилась с этим. Как и со скверным нравом, упрямством, требовательностью — словом всем тем, что могло отпугнуть, но составляло его натуру.

Донал остался в поместье и с тех пор стал словно тенью хозяина.

Ирландец выучился держаться в седле ровно настолько, чтобы не свалиться со своей не менее смирной и спокойной кобылы. Езда верхом явно не была его призванием — он сидел в седле неуклюже, с той неестественной напряженностью, которая свойственна людям, привыкшим твердо стоять на земле. Но от него не требовалось большего. Кобыла Джозефа шла шагом, никогда не переходя ни на рысь, которая была губительна для его спины и ноги, ни на галоп, при котором он не смог бы удержать равновесия, а от Донала требовалось всего лишь не отставать от хозяина.

Теперь он сопровождал Джозефа во всех поездках — молчаливый, невозмутимый, всегда на расстоянии вытянутой руки. Он помогал ему спускаться по лестнице, поддерживал под локоть во время ежедневных прогулок, когда нога начинала ныть сильнее обычного, и терпеливо ждал, если хозяин останавливался перевести дыхание, подсаживал в седло и помогал сойти.

За этим постоянным, почти назойливым присутствием угадывалось что-то большее, чем обычная помощь калеке. Донал не просто поддерживал — он охранял. И хотя Джозеф упрямо отрицал очевидное, отмахивался от любых намеков и делал вид, что ирландец рядом лишь для того, чтобы подавать ему трость или придерживать стремя, Эмили понимала, что это не так.

Ей стало казаться, что она почти не видела мужа наедине без ирландца, чье молчаливое присутствие стало ее раздражать.

Она скучала по тем вечерам, когда они оставались вдвоем в библиотеке — она с книгой, он с бумагами. Но теперь Джозеф ложился спать рано.

Тем удивительнее было, когда один раз за завтраком он, съев тост и промокнув губы салфеткой, сообщил:

— Сегодня поедем на прогулку. Вдвоем. Так что прикажи Билли оседлать двух лошадей. И пусть миссис Биркин соберет что-нибудь в дорогу. И положит бутылку вина. Выбери на свой вкус.

Он говорил об этом как о решенном деле — не спрашивая, не советуясь, просто ставя перед фактом. И именно это скорей говорило о том, что он ожидает длительных споров или отказа. Эмили в самом деле было тревожно. Она отложила ложку и посмотрела на мужа.

За прошедшие два месяца он