Никто не должен знать - Карин Харт

женщину в заложницы, предлагает ей секс, пока она в наручниках и прикована к кровати, а затем вскользь упоминает, что однажды она станет его женой? Кто хвастается тем, что проникал в её квартиру, пока она спала?

Никто в здравом уме, конечно.

Это не было преступлением по обстоятельствам. Он не увидел меня, не понял, что я лёгкая цель, и не схватил меня.

Я сглатываю, отказываясь признавать обручальное кольцо, которое он держит.

— Как долго ты это планировал?

Бернс постукивает коробочкой по локтевому сгибу.

— С той маргаритки, ангел. С той маргаритки.

Хотя Бернс был доволен, признавшись, что получает удовольствие, наблюдая, как я сплю, он оставляет меня одну в подвале после того, как я говорю ему, что устала и хочу лечь. Он отказывается, пока я не съедаю ужин, который он приносит нам разделить, но, убедившись, что я достаточно поела, он даёт мне пространство.

Мне оно нужно.

Я — развалина, и я не хочу, чтобы он это видел. Весь день, пока его не было, я убеждала себя, что это ошибка. Что с ним можно договориться. Что я как-то смогу заставить его отпустить меня.

А затем он показал мне обручальное кольцо, и все мои надежды вернуться домой к утру испарились.

Я не могу уснуть. Я боюсь того, что со мной случится, если я засну, или что моё подсознание покажет мне в темноте. Я оставляю свет включённым и дремлю урывками. Никогда больше чем на несколько минут, хотя со мной нет часов, и я понятия не имею, сколько времени прошло. Я уже давно проснулась до того, как солнечный свет начинает струиться через зарешёченные окна, и чувствую себя абсолютно паршиво, когда Бернс спускается следующим утром с завтраком.

То, как его взгляд скользит по мне, можно подумать, что я супермодель, наряженная для ночного выхода. На самом деле я не мылась два дня, во рту вкус как у задницы, а моя одежда — катастрофа. Мои волосы тоже. Я позволяю им упасть вперёд, как занавеске, скрывая тёмно-фиолетовые круги под глазами, которые, должно быть, там есть.

С тех пор как я стала его пленницей, я колеблюсь от дерзости к замкнутости и обратно. Сколько бы раз Бернс ни уверял меня, что я в безопасности с ним, что он не причинит мне вреда, я отказываюсь верить. Как я могу?

Когда он ставит передо мной тарелку с яичницей — моё предпочтение, хотя он не спрашивал, — и пластмассовую ложку, я не жду, пока он скажет мне есть. Пока что проще просто подчиняться, надеясь, что он ошибётся и принесёт мне столовый прибор, который я могла бы использовать против него.

Я также предпочла бы не позволять ему кормить меня снова. Как и прошлой ночью, я слежу, чтобы съесть ровно столько, сколько нужно, чтобы сохранить силы и доказать ему, что я не собираюсь объявлять голодовку.

Я делаю то же самое, когда он возвращается с дежурства с пиццей. У меня текут слюнки, когда я чувствую запах, и мой нервный желудок дёргается от счастья, когда я вижу, что на половине — лук. Шокирующе: это моя любимая начинка для пиццы. Я также получаю преимущество от того, что это делает ужасным мой запах изо рта, так что хотя есть пиццу в наручниках — боль в заднице, я это делаю.

Мои плечи болят. Он специально надел наручники поверх моего свитера, ткань служила буфером между металлом и кожей, но вес всё равно слишком велик для моих запястий.

Бернс замечает. Пока я ем, он забирается на койку позади меня, оседлав мою задницу, и массирует мою шею, спину и плечи. Я напряглась, когда он впервые обвил своё большое тело вокруг моего, затем замерла, когда он обхватил меня своими толстыми ногами, прижав выпуклость своего твёрдого члена к моей пояснице.

Он не делает ничего, кроме как разминает мои ноющие мышцы руками. Они словно магические. В этот момент я забываю, что именно он — причина моего дискомфорта, что если бы Бернс не надел на меня наручники и не оставил в таком состоянии на два дня, мне бы не понадобился массаж. Откусив ещё кусок пиццы, я не могу подавить стон, впервые чувствуя расслабление с тех пор, как поняла, что я его пленница.

Это была моя ошибка. Я позволила Бернсу думать, что всё, что он делает, работает. Когда я таяла в его руках, он воспользовался этим, проведя губами по моей шее, покрывая её мелкими поцелуями до самого уха, затем взял мочку между зубами и укусил ровно настолько, чтобы я ахнула.

Мне следовало оттолкнуть его. Я не стала. Я просто доедаю пиццу, затем запрокидываю голову, давая ему более лёгкий доступ к моей шее.

Вдохновившись этим, Бернс становится смелее.

Пока одна рука всё ещё массирует моё плечо, другая опускается ниже. Обхватив меня, он расстёгивает пуговицу на моих джинсах, прежде чем я понимаю, что он делает.

Всё моё напряжение возвращается. Я напрягаюсь, даже когда он начинает тянуть молнию.

— Что... что ты делаешь?

— Я просто хочу погладить тебя.

— Погладить?

— М-м-м. — Ещё один поцелуй в шею. — Я сделаю тебе хорошо, если ты позволишь.

Я не буду принуждать тебя...

— А если я не хочу?

Молния спущена только наполовину. Бернс сразу отпускает её.

— Тогда я остановлюсь. Ты только откладываешь неизбежное, но если ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе сегодня вечером, я не буду.

Я сглатываю.

Он замечает. Его шёпот посылает дрожь по моему позвоночнику, когда он прижимается губами к моей коже.

— Чего ты боишься, ангел?

Тебя.

Только... это неправда. Я должна бояться Бернса. Он то горячий, то холодный. Он переходит от нежности к требовательности в мгновение ока. Он может взять поцелуй как должное, а затем уговаривать меня позволить ему залезть в мои штаны. Как будто я могла бы остановить его, если бы он действительно захотел. Он на голову выше меня, на добрых пятьдесят фунтов тяжелее и, очевидно, без моральных принципов.

Он хочет меня. Он взял меня. Почему это должно быть по-другому?

Но это так. И я знаю, что в этот момент всё, что произойдёт дальше, задаст тон каждому нашему последующему взаимодействию, пока я его пленница.

Я права. Я не осознаю этого до позже, но я права.

И Бернс доказывает, что знает меня даже лучше, чем хвастался прошлой ночью, потому что предлагает мне единственное, от чего я не могу отказаться...

— Думай об этом