Похищенный ведьмой (Ведьма и охотник) - Екатерина Розова

Не учла эта ведьма, что Сардер и Златоискр залезут на подоконник и задерут свои хвостики с фонарями. Кто бы она ни была эта ночная посетительница — она точно не мертва. А Раэ-то себя каким храбрым мнил! Оказывается, он живой лицедейки не испугался, но никак не выходца с того света! Кто бы ни была эта ведьма — Ронда, не Ронда — она не призрак!

От ее присутствия все еще ломило под грудиной, было тяжелое ощущение, но такое, какое бывало, когда Мурчин начинала колдовать. Что ж, при желании любая сильная ведьма тебе пустит иней по стенам. Но вот только зачем она так?

— Да что ж в ревете как дети малые? — удивился Раэ: альвы продолжали плакать. Он сгреб их на руки, попытался укачать… и тут прямо на грудь, руки и на альвов начала капать кровь из носа… Раэ ухватился за нос, вымазался… альвы запищали еще громче!

Прежде, чем он успел что-то сообразить, услышал стук приземлившихся каблуков на крыльце. И… окрик Мурчин!

— А ну свалил с крыльца! Чего лезешь к живым, сушеная мумия? Этот дом не для тебя! Что, в дом хочешь? Шиш тебе! А ну пошел в гроб! Мне пинков под зад тебе надавать? Раньше надо было думать, как становиться личем. А теперь уж все, тебе сюда ход заказан! Вон пошел, я сказала! Или я в твой сосуд битого стекла насыплю!

Хлопнула дверь.

— Фере! Фере!

Мурчин влетела в его комнату в мокром плаще и сбитом чепце, с белым световым шаром над головой. Увидела, как он сидит на лавке и размазывает кровь по лицу.

Альвы мигом перестали плакать и разом нырнули от Мурчин под лавку.

— Фере, солнышко мое…

Мурчин запнулась о самодельные костыли, перевела взгляд на его замотанную ногу с синюшным носком, свешенную с лавки.

— Какая же я дрянь! Фере, как же ты должен меня ненавидеть! Как же ты прав!

Мурчин кинулась перед ним на корточки, из ее рукава на пол посыпались какие-то свитки, мгновенно раскатившиеся по комнате. Протянула руки к лицу Раэ:

— Я сейчас остановлю кровь, солнце мое…

— Не надо… довольно магии… само пройдет…

Раэ отшатнулся от Мурчин, отвернул голову и увидел, что на полу перекрученные свитки, с которых свешиваются печати Цитадели, и на их краях многократно повторяется одно слово: «Фере», «Фере», «Фере»…

— Что это?

— Твои бумаги, солнце, из Цитадели… не обращай внимания, иди ко мне, как же я тебя мучила почем зря!

Глава 54. Покои ведьмы

— И все-таки прошу тебя вернуть меня к себе назад в комнату! — взмолился Раэ. Вроде как он должен был чувствовать благодарность ведьме за то, что она позвала сильфов, вскрыла ему ногу и вместе с ними зашила разорванные связки. Ну что ж, какую-то благодарность он все-таки за это чувствовал,

Случилось то, чего он даже опасаться никогда не собирался, а случилось так случилось: после этого сильфы притащили его в потаенные покои Мурчин. Теперь Раэ баюкал прооперированную ногу в перинной трясине, которая покрывала высоченную кровать. Мало того — высоченную, она была настолько велика, что можно было уложить здесь спать весь его десяток и еще место осталось бы для небольшого кайдзю. Раэ терялся на бескрайней кровати, а бескрайняя кровать терялась в еще более бескрайних покоях Мурчин. Через массивную дугообразную спинку падал свет народившегося дня и освещал всю кровать, потому, что окно было шире кровати и уносилось под потолок к высоким массивным открытым балкам. Раэ казалось, что за его спиной нет стены. Ну зачем надо было делать такие огромные окна, для кого? Чтоб кайдзю рассматривать? Конечно, в такой залитой солнцем комнате забывались ночные кошмары — и фальшивые призраки ведьм, и подобравшиеся к крыльцу мертвые некроманты... да и без них хлопот хватало!

Мурчин, сидевшая на краю кровати, а значит, достаточно далеко от охотника, явно умилялась его замешательством, с которым Раэ озирался в покоях, похожих по величине на чисто поле, ристалище для фехтования, конный манеж и бальный зал… вместе взятые. В покоях было достаточно мебели — сундуков да поставцов, но она терялась на просторах, где был лишь намек на какое-то разделение покоев гобеленами с гарденией, свешивавшихся с высоких поперечных балок и ничего не загораживавших.

Единственное, за что можно было зацепиться глазом, это ширма, оградившая уголок для умывания в относительной близости. Перед ней находился массивный стол, заваленный книгами. Еще в отдалении на очень приличном расстоянии находился кружок из пуфиков, банкеток, напольных подушек, и совсем уж в едва обозримом отдалении находился альков, огороженный белоснежными кружевными занавесками, где просматривалась кровать Мурчин, еще более грандиозная, чем та, на которою разместили Раэ.

— Прошу тебя, верни меня в мою комнату! Я больше не доставлю тебе хлопот.

— Нет, Фере, проси о чем-нибудь другом! Ни в чем тебе отказу не будет, но назад в ту собачью конуру ты больше не вернешься. С самого начала я вела себя по отношению к тебе неправильно. Как жаль, что я так поздно это поняла! Мне надо было раньше добыть твое личное дело из Цитадели, чтобы понять тебя.

— Ну… тогда покажи мне это самое мое личное дело..., мы знаем, что на нас их ведут, но в глаза не видим, — осторожно попросил Раэ. Все это время его больше головной боли и боли в ноге волновало, что же такого нарыла о нем Мурчин, что вдруг стала с ним сладкая, как яблочная пастила, и продолжала по-прежнему называть его Фере.

— Конечно, — поспешно проговорила Мурчин, готовая теперь хоть в чем-то угождать. Не вставая щелкнула пальцами, и со стола прилетел мешок со свитками, который накануне она просыпала у него в комнате.

Раэ понимал, что Мурчин испытующе вглядывается в его лицо, когда он поднимает с одеяла то один свиток, то другой, а потому надо скрыть свое удивление и волнение от того, что он прочел. Почерки на свитках были разные, но все знакомые. Родные. Рука Канги. Вирраты. Каллиграфический почерк Данаэ, который на свою беду или счастье — как сказать — выиграл состязание а каллиграфии и поэтому его то за хорошие подарки, то за одно спасибо привлекали к написанию писем. Несколько табелей с оценками были даже написаны рукой Ритатэ, сотника, который водил его в поход на северных колоссов. Все они были на имя Фере. Незаконнорожденного.