Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Не тебе. Не при тебе. Не для того, чтобы ты услышал и стал на мою сторону. Мне надо понять, что у неё внутри. Вчера она играла для зала. Сегодня, возможно, сорвётся. А люди иногда выдают правду, когда думают, что говорят только боль.

Дамир не выглядел довольным. Но спорить не стал.

— Запись.

— Уже.

— Ставицкая?

— Напишу.

— Артем у входа и ещё один человек в зале.

— Дамир.

— Не за твоим столом. Не рядом. Просто в зале.

Она смотрела на него с минуту. Потом кивнула.

— Хорошо. Но он не вмешивается, если я сама не попрошу.

— Если угрозы не будет.

— Если угрозы не будет.

Тамара Петровна пододвинула к ней тарелку.

— Теперь ешьте. Сестринские скандалы на голодный желудок превращают женщин в поэтов. А вам сегодня нужно быть прозаиком с острым ножом.

Ася взяла вилку, хотя есть не хотелось.

— Вы умеете поддержать.

— Я умею готовить людей к неприятным родственникам. Это разные дисциплины.

Через час кафе на набережной встретило Асю стеклянным блеском, белыми столами, светлыми диванами и видом на серую реку. Когда-то она ненавидела это место именно за свет. Здесь всё было слишком открытым, слишком отражающим: витрины, зеркальные панели, стеклянные перегородки, сияющие чашки, отполированные приборы. В таком месте трудно спрятаться, если чувствуешь себя неправильной. Милана всегда выглядела здесь органично. Ася — как чужая строка в глянцевом журнале.

Сегодня всё было иначе.

Не потому, что кафе изменилось. Оно осталось прежним: красивые женщины у столиков, мужчины в дорогих свитерах, официанты с ровными улыбками, десерты, похожие на маленькие архитектурные проекты. Изменилась Ася. Она вошла в тёмном пальто, без лишней спешки, с телефоном в сумке, включенной записью и знанием, что Артем стоит у входа, а ещё один человек Дамира — где-то у дальней стойки, изображая интерес к кофе. Это не делало её смелой. Но делало не одинокой.

Милана уже сидела у окна.

Разумеется, у лучшего стола. В светлом свитере, с распущенными волосами, без яркого макияжа. Образ не светской обиженной сестры, а почти настоящей, домашней, ранимой. На столе стояла чашка кофе, к которой она почти не притрагивалась. И всё-таки, когда Ася подошла, первая мысль была прежней: Милана красива. Это было почти раздражающе честно. Сестра действительно была красивой — не просто ухоженной, не просто умело поданной, а той красотой, которая входит раньше человека. Раньше характера. Раньше правды.

Ася села напротив.

— Ты пришла, — сказала Милана.

— Ты позвала.

— Думала, твой Отморозок не отпустит.

— Он не держит меня на поводке. Это у нас семейная специализация, не его.

Милана улыбнулась уголком губ.

— Смешно.

— Нет. Просто точно.

Официант подошёл почти сразу. Милана заказала ещё кофе. Ася — чай. Когда официант ушёл, между ними повисла тишина. Не пустая. Набитая детством, платьями, чужими ужинами, мамиными фотографиями, Ларисой у стола, отцом, который всегда выбирал удобную версию дочери, и Дамиром — мужчиной, которого одна сестра бросила в чужую яму, а другая теперь почему-то доставала оттуда вместе с собой.

— Ты вчера унизила меня, — сказала Милана.

— Нет. Я назвала факты.

— При людях.

— Ты сама любишь людей.

— Не при таких.

Ася посмотрела в окно. Серая река текла тяжело, будто ей тоже надоело отражать город.

— Ты позвала меня, чтобы я извинилась?

— Нет.

— Тогда зачем?

Милана провела пальцем по краю чашки. Маникюр идеальный. Даже в срыве она оставалась женщиной, у которой руки выглядят как аргумент.

— Я хотела понять, когда ты стала такой.

— Какой?

— Такой, будто имеешь право.

Ася не ответила сразу.

Это было самое честное, что Милана сказала за долгое время. Не “жестокой”, не “испорченной”, не “под влиянием мужа”. Имеешь право. Вот что раздражало. Не слова. Не платье. Не даже Дамир. А право, которое Ася вдруг перестала просить.

— Наверное, когда поняла, что никто не собирается дать мне его добровольно, — сказала она.

Милана тихо рассмеялась.

— О, как красиво. Дамир тебя правда портит. Раньше ты хотя бы не говорила как женщина из дешёвого сериала про сильных героинь.

— Раньше я молчала, и тебе это нравилось.

— Нет, Ася. Раньше ты молчала так, будто все вокруг виноваты, что у тебя умерла мать.

Вот теперь удар был точным.

Ася почувствовала, как внутри что-то сжалось, но не показала. Только посмотрела на сестру внимательнее. Милана сказала это слишком быстро. Значит, носила давно.

— А ты завидовала? — спросила Ася.

Милана моргнула.

— Чему? Мёртвой матери?

— Памяти о ней.

Лицо сестры изменилось. Не сильно. Но достаточно.

— Не льсти себе.

— Я не льщу. Я пытаюсь понять. Ты всегда говорила, что у тебя есть всё: красота, мама, отец, платья, внимание, друзья, предложения, контракты. А я была лишней. Угрюмой. Неблагодарной. Неправильной. Но ты почему-то всё равно постоянно пыталась забрать у меня даже то немногое, что оставалось. Мамино место в доме. Мамины вещи. Папино внимание, даже если оно было холодным. Теперь Дамира, от которого сама сбежала. Почему?

Милана отвернулась к окну.

— Ты всегда считала себя лучше нас.

— Нет.

— Да. Именно. Ты сидела за столом с этим своим лицом, как будто мы все дешевые, шумные, ненастоящие, а ты одна знаешь какую-то большую печальную правду. Мама смеялась — ты молчала. Я получала подарок — ты смотрела так, будто это всё куплено кровью. Папа хвалил меня — ты делала вид, что тебе всё равно. Тебя невозможно было победить, потому что ты всегда уходила внутрь себя. Словно там у тебя есть комната, куда нас не пустят.

Ася молчала.

И вдруг поняла: Милана действительно завидовала. Не статусу. Не деньгам. Не даже Дамиру как мужчине — по крайней мере, не сначала. Она завидовала тому, что считала недоступной крепостью: Асиной связи с мёртвой матерью, способности выживать без всеобщего поклонения, внутреннему месту, где Лариса не могла стать настоящей матерью, отец — окончательным судьёй, а Милана — центром вселенной. Для Миланы, привыкшей жить через отражения чужих глаз, это было не силой даже. Оскорблением.

— Это была не комната, — сказала Ася тихо. — Это было убежище.

— Какая разница?

— Большая. В комнату уходят по желанию. В убежище — когда снаружи бьют.

Милана резко повернулась.

— Тебя никто не бил.

— Руками — редко.

— Ах, конечно. Ты всегда умела сделать из себя жертву.

— Нет. Это ты умела делать из себя жертву так, чтобы за тебя наказывали других.

Сестра побледнела от злости.

— Ты приехала меня судить?

— Ты сама позвала.

— Я позвала, потому что ты украла мою жизнь!

Несколько человек за соседними столиками повернули головы. Милана тут же снизила голос, но было поздно: первый крик сорвался.

Ася смотрела на неё спокойно.

— Вот