Амнезия. Играя без правил - Сэлли Собер

Улыбаюсь ему — той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом. Холодной, непроницаемой.

— Бунт на корабле?

— Бунт? — переспрашиваю мягко. — Нет, Влас. Просто решила, что ужин в твоей компании — не лучшая идея.

Его губы дёргаются в намёке на усмешку.

— Забавно, — произносит с сарказмом. — А я думал, ты просто боишься меня.

Делаю ещё шаг вперёд, останавливаюсь в паре шагов от него. Смотрю прямо в глаза — без вызова, но и без покорности.

— Боюсь? — повторяю тихо. — Страх — это реакция на неизвестность. А я уже достаточно хорошо тебя изучила, Влас.

Он чуть приподнимает бровь, явно заинтригован.

— Изучила, значит? — переспрашивает, чуть наклоняя голову. — И что же ты изучила?

— Я не раскрываю своих секретов, Добрынин.

Он молчит несколько секунд, изучает меня, будто впервые видит.

— Хорошо. — Хлопает в ладоши два раза, будто доволен моим представлением. — Садись. Ешь.

— Я не буду есть. Я не голодна. — Вскидываю подбородок.

Влас медленно обходит стол, останавливается напротив. Теперь он выше меня на целую голову — и использует это, нависая, давя присутствием. Но я не отступаю. Не опускаю глаз.

— Не голодна? — переспрашивает тихо, почти шёпотом. — Но ты поешь. Сама или я тебя заставлю.

— Я сказала, что не буду, — отчеканиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Влас не реагирует на мой вызов так, как я ожидала. Он не кричит и не злится. Вместо этого его губы трогает холодная, едва заметная усмешка. Он делает шаг ближе, нарушая мое личное пространство, и прежде чем я успеваю отпрянуть, его пальцы — крепкие, теплые, властные — обхватывают мои запястья.

— Ты слишком много говоришь для того, кто обещал хранить секреты, — шепчет, и этот шепот вибрирует где-то под ребрами.

Одним плавным, расчетливым движением он рывком поднимает меня со стула. Я коротко вскрикиваю, попытавшись вывернуться, но хватка Добрынина подобна стальному капкану. Он опускается на свой стул, усаживая меня к себе на колени, плотно прижимая спиной к своей груди. Его левая рука обвивает мою талию, блокируя любые попытки сбежать, а правой он тянется к столу.

— Пусти! — извиваюсь, пытаясь ударить его локтем, но Влас лишь сильнее прижимает меня к себе.

— Тише, — рычит мне на ухо, и от этого низкого звука по телу пробегает дрожь. — У тебя был шанс сделать это добровольно. Теперь правила игры изменились.

Он берет с тарелки серебряную ложку, зачерпывает немного супа и подносит к моим губам. Я плотно сжимаю их, упрямо глядя перед собой.

— Открой, — командует, и в его голосе проскальзывает сталь.

Я качаю головой. Пальцы Власа, свободные от ложки, на секунду перебираются к моему подбородку, сжимая кожу так, что мне становится больно, и я невольно приоткрываю рот. Ложка тут же оказывается внутри. Привкус наваристого бульона кажется тошнотворным, но я проглатываю, просто чтобы эта экзекуция поскорее закончилась.

— Вот видишь, — удовлетворенно мурлычет Влас, снова зачерпывая еду. — А ты сопротивлялась.

Следующая ложка летит в меня быстрее. Я пытаюсь отвернуться, но он не дает — его ладонь намертво фиксирует мою голову.

— Еще, — требует Добрынин. — Ты должна набраться сил, милая. Мне не нужен труп в этом доме.

Я чувствую себя униженной, беспомощной куклой, запертой в его руках, и с каждой ложкой это чувство только растет, переплавляясь в глухую, яростную ненависть. Но он даже не замечает моего сопротивления, продолжая кормить меня методично, холодно и неотвратимо, как будто совершает привычный ритуал.

Глава 14. Договор дороже денег

Аделина.

— Как красиво выглядит сытая женщина. — Расплывается в улыбке Влас, наконец-то меня отпуская. В принципе, я была голодна, и акт его наказания сказался благоприятно на моём желудке. Но не на моей гордости. Внутри всё кипит от унижения — я чувствовала себя не союзником, а покорной куклой в его руках. Порка мне показалась не столь унизительной, сколько эта кормёжка.

— Документы. Ты обещал их мне показать. — Вспоминаю. Если и сейчас он найдёт отговорку, значит, всё совсем не так, как кажется. Как он мне говорит.

— Да, хорошо, идём в мой кабинет. — Встаёт, щёлкая пальцами, чтобы за нами убрали посуду.

Кабинет Власа встречает меня тяжёлой атмосферой власти: тёмное дерево, массивный стол, стеллажи с папками, на стене — карта города с отметками. Всё здесь кричит о контроле, о том, что каждый шаг просчитан.

Влас подходит к сейфу, набирает комбинацию. Дверца с тихим щелчком открывается. Он достаёт тонкую папку. Листает. Листы бумаги шуршат между его пальцами.

— Вот. — Протягивает красивое свидетельство в ламинированном кармашке. По бокам красивые розовые узоры, черный видимый шрифт, расписные буквы и яркая синяя печать. Свидетельство о браке. Лукина Аделина Тихомировна и Добрынин Влас Яромирович. Вступили в брак год назад.

Замираю, не в силах пошевелиться. Взгляд прикован к документу. Это… невозможно. Этого не может быть.

Беру свидетельство дрожащими руками. Пальцы скользят по ламинату, ощущают рельеф печати. Читаю строки — каждую букву, каждую запятую. Дата. Подписи. Номер записи. Всё на месте. Всё… настоящее?

— Правда… Это всё правда? — голос звучит глухо, будто издалека.

Влас молча наблюдает за мной. В его глазах — смесь тревоги и чего-то ещё, чего я пока не могу разгадать.

— Да, Аделина, — отвечает наконец. — Это правда. Мы действительно женаты уже год.

Внутри всё переворачивается. Год. Целый год. А я ничего не помню.

— Но… как? — поднимаю на него взгляд. — Почему я не помню? — Вопрос риторический, растерянный. Амнезия. Она стёрла мои старые принципы, желания, чувства, людей, всё. Она стёрла всё.

Он делает шаг ближе, но не касается меня.

— Мне тоже приносит это дискомфорт. У нас с тобой были определённые игры, определённые договорённости, свои страсти. А теперь ты — ледяная стена, которая сломала мою привычную жизнь.

— Ты со мной до аварии обращался так же? Или ты злость на мне отрываешь? — Хмурюсь.

— Что значит так же? Грубость и страсть? Да. Но тебе это нравилось. — Пожимает плечами. — И в этом была наша химия.

Отвожу взгляд к окну. Химия. Он называет это так. А я не помню ничего — ни ударов, ни слов, ни этой "химии".

— Тогда ты… прогибалась. Принимала правила. Молчала, когда нужно было молчать. Кивала, когда я говорил. И это было удобно. Предсказуемо. А сейчас… — Влас делает паузу, — сейчас ты другая. Ты споришь, ставишь условия, требуешь равенства. И я не знаю, как с этой Аделиной строить отношения.

Внутри всё холодеет. Прогибалась? Молчала? Значит, до аварии я была… покорной? Исполняла