Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер

class="p1">Горло сжимается, точно в тисках. Ладони мгновенно становятся мокрыми, и по позвоночнику пробегает предательская дрожь, от которой едва ли можно спрятаться. Я отвожу взгляд от Марка — резко, почти виновато, словно пойманная на месте преступления школьница. Но почему? Почему я вообще чувствую вину?

Он ничего мне не должен. Ни капли. Этот холодный, отстранённый, невероятно притягательный мужчина, который умудряется вызывать во мне бурю эмоций одним своим присутствием, не имеет на меня никаких прав. У него женщины. Их много. Это ведь очевидно. Он же Марк Волков. Кака выяснилось, за каждым его шагом тянется шлейф разбитых сердец и мимолётных интрижек.

Он друг моего отца. Должен быть мне как дядя. Чёрт, да он, по идее, вообще не должен вызывать во мне ничего, кроме уважения к другу семьи. Но при этом… он…

Он — самодовольный, закрытый, вечно контролирующий всё и вся мужчина. Его чувства, если они вообще есть, прячутся под слоями сдержанности и сарказма, как под толстым панцирем. Он мастерски держит дистанцию, создавая вокруг себя ауру неприступности, которая, черт возьми, только усиливает его притягательность.

Но при этом он явно что-то чувствует. Я вижу это в его глазах, когда он смотрит на меня слишком долго, в том, как его дыхание меняется, когда я стою рядом. Это не просто рабочий интерес. Это что-то дикое, неконтролируемое, почти животное, которое прорывается сквозь его отточенный фасад. И ведёт себя он как чёртова собака на сене: сам не берёт, но и другим не даёт, расставляя невидимые капканы и ловушки.

Меня это бесит. До зубовного скрежета, до дрожи в кончиках пальцев. Это бесит меня больше всего. И в то же время… возбуждает.

— Саня, — говорю я, поднимая взгляд и встречаясь с его тёплыми глазами. Внутри меня всё ещё кипит от злости на Марка, но теперь эта злость смешивается с неким ожесточённым вызовом. Я стараюсь выровнять дыхание, чтобы голос не дрогнул. — Я с удовольствием. Давай номер.

Он смотрит на меня с лёгким удивлением, но мгновенно расплывается в улыбке. В его глазах мелькает искорка понимания, и это придаёт мне сил.

— Конечно, — отвечает он, поднимая руку, в которой зажат телефон.

Мы обмениваемся телефонами, наши пальцы мимолётно соприкасаются, и в этот самый момент, словно по сигналу, в комнату входит Марк.

Точнее, он не входит — он вторгается. Его присутствие — это не просто появление человека, это мощная, почти физическая волна, от которой меня снова бросает в жар, а кровь приливает к щекам. Его шаги чёткие, уверенные, чеканящие ритм, и когда он оказывается рядом, все мгновенно замирают. Разговор обрывается на полуслове, смех застывает в воздухе.

Атмосфера беззаботности и лёгкости, которую мы только что создали, рушится, как карточный домик, рассыпаясь в пыль под его тяжёлым взглядом.

— Добрый день, Марк Евгеньевич, — первым нарушает оглушительную тишину Костя. Его голос звучит на удивление спокойно, но я чувствую, как напряжение растекается по всему кафетерию. Остальные вслед за ним кивают, кто-то поспешно встаёт, словно по невидимой команде. Все чувствуют его власть, его гнев.

— Лиза, ко мне в кабинет, — произносит он резко.

Никакого "пожалуйста", никакого "если не занята" — он даже не притворяется. Просто приказывает, как будто я его личная собственность, а не свободный человек.

Саня рядом чуть дёргается, будто собирается что-то сказать, вступиться за меня, но я опережаю его, бросая короткий, решительный взгляд.

— Всё нормально. До вечера, — говорю тихо и в моих глазах читается неподдельная благодарность за его готовность помочь.

Потом разворачиваюсь. Голова высоко, спина прямая. Каждый шаг отзывается глухим эхом в коридоре, и я чувствую, как Саня и Алина обмениваются обеспокоенными взглядами за моей спиной.

Мы входим в кабинет. Дверь за нами закрывается с глухим щелчком, отрезая нас от остального мира. Марк оборачивается ко мне. Свет из панорамных окон очерчивает его силуэт, превращая его в тёмную, грозную тень.

— Тебе не стоит общаться с такими, как этот айтишник, — говорит он, скрестив руки на груди, его тон резкий, почти приказной, как удар хлыста. В его глазах горит холодное предупреждение.

Я демонстративно скрещиваю руки на груди, повторяя его позу, словно зеркало. Мой голос звучит чуть тише, чем хотелось бы. — Странно. Это ведь ты сам говорил вникнуть в работу компании, Марк Евгеньевич. А скажи, кто, по-твоему, лучше всех знает, как устроена система? Люди из ресторанов и переговорных? Или те, кто каждый день чинит её изнутри, кто разбирается в каждой гайке и винтике?

Он прищуривается. Взгляд становится опасным, но я не отвожу глаз. В этот момент я не чувствую страха, только чистую, обжигающую ярость.

— Снизу не видно всей картины, — отрезает он, его голос жёсткий, как кремень.

— Зато сверху не видно, где течёт, — парирую я, делая шаг к нему, чувствуя, как вновь закипает кровь, как адреналин пульсирует в висках. — Без директоров всё будет работать. Временно — но будет. Без их отчётов, ужинов и галстуков, без их пафосных речей.

Я делаю ещё один шаг, сокращая расстояние между нами. Он не отступает. Воздух между нами становится наэлектризованным, тяжёлым, почти осязаемым. Я чувствую его запах — дорогой парфюм, смешанный с тем диким, мужским ароматом, который сводит меня с ума.

— А вот без башковитого айтишника, который знает, где у тебя что виснет, где база данных тормозит, а где система сдаст на критических нагрузках — всё рухнет в момент. И тогда ни один твой директор не спасёт ситуацию. Вот кто по-настоящему незаменим, Марк.

Молчание. Оно давит, оглушает. Между нами пульсирует напряжение, будто воздух сгущается до предела. Он делает шаг навстречу мне, его взгляд прикован к моему лицу. Я вижу, как ходит его челюсть, как медленно подрагивает мускул на шее — признак внутренней борьбы, которую он так тщательно скрывает.

— Возвращайся к работе, — бросает он, его голос звучит сухо. — Я уезжаю. У меня встреча.

— И ужин с простыми смертными ты не одобришь, да? — мой вопрос звучит как насмешка, как шпилька, брошенная в его сторону. Я хочу, чтобы ему было неприятно, так же, как мне было неприятно в переговорной.

Он не отвечает. Просто разворачивается, спиной ко мне, и направляется к двери. Но по жёсткой спине, которая выглядит напряжённой до предела, я понимаю: он слышит каждое моё слово. И оно попало точно в цель. Он зол. Он ревнует. И это почему-то приносит мне странное, извращённое удовлетворение.

Вечер медленно опускается на город, окрашивая небо в оттенки затухающего пламени. Я, оставив душный офис позади, направляюсь к кинотеатру, где меня ждёт Саня.