Эти тоскующие сердца - Темпест Рейн

Возможно, этот вечер закончится гораздо счастливее, чем она ожидала.

Лунный фейри-незнакомец, казалось, не возражал, когда на следующем шаге она придвинулась ближе к нему и перенесла хватку с его локтя на бицепс, слегка сжимая его. И чтобы не было никакой путаницы, она прошептала: — Ты предпочел бы остаться в центральных садах? Они прекрасны ночью. Или, мы можем исследовать боковые дорожки. Здесь немного больше… уединения.

Боги прибери ее, на этот раз он ухмыльнулся.

Кончик его языка скользнул по остриям двойных клыков — отличительной черты всех лунных фейри — и он остановил ее. На долю секунды Пенелопа испугалась, что неверно истолковала все его поведение, но он быстро наклонился и прошептал:

— Куда вы предпочтете.

О, эта ночь обещала быть очень удачной.

— Тогда пойдем по боковым дорожкам и будем надеяться, что не застрянем вместе в тупике. — Она подарила ему сладкую маленькую улыбку и повела по ближайшему ответвлению.

Честно говоря, существовала тысяча вещей, которые казались хуже, чем заблудиться в глубине кустов с таинственным мужчиной, обладающим потрясающей линией челюсти и рельефными руками, но Пенелопа не была бы собой, если бы хоть немного не притворилась неприступной.

Она сделала всего несколько шагов по боковой тропинке, как раз за первый поворот, когда ее спутник в маске просунул руку ей на талию. Он остановил ее перед собой, прижимая крепко к своему телу. Сердце Пенелопы колотилось от страха и ужасного возбуждения, и это было еще до того, как он прошептал:

— Думаю, тебе стоит бежать, принцесса.

У нее подкосились колени.

— Ты сказал «бежать»? — Слово слетело с ее губ на выдохе неверия, и Пенелопа широко распахнула глаза. Она развернулась в его хватке, прижимая ладонь к твердой плоскости его груди, и с удовольствием почувствовала, что его сердце колотится так же, как ее. — Ты хочешь гнаться за мной по этим дорожкам, посланник?

Откуда он мог знать, что такое ее возбуждает, она не могла понять, но он ухмыльнулся и произнес два слова, от которых у нее подогнулись колени:

— Хочу.

— Что ж, — фыркнула она, пытаясь обуздать свою ускользающую самообладание, — рыцарство велит тебе тогда развернуться и дать мне фору.

Она представила, что его брови, такие же темные, как и волосы, удивленно изогнулись, судя по тому, как его губы растянулись в кривой улыбке. Но он развернулся, показав ей свою безупречно сшитую спину, и поднял руку с растопыренными пятью пальцами. Когда он подогнул большой палец, Пенелопа поняла, что это отсчитываются ее драгоценные несколько секунд преимущества.

Четыре.

Три.

Она подобрала шелковую длину своей юбки и помчалась по тропинке, проклиная то, как кожаные подошвы ее сандалий шлепают по каменным плиткам, вделанным в траву. Корректировать шаг, чтобы обходить их, не приходилось и говорить — она ни в коем случае не была спортсменкой — поэтому она просто сосредоточилась на том, чтобы бежать со всех ног.

И с каждым ее шагом, с каждым быстрым поворотом за угол сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Пьянящая смесь возбуждающего страха и восторга текла по ее венам, и она не была уверена, что когда-либо прежде чувствовала что-то столь всепоглощающее.

Честно говоря, это было немного затягивающе.

И самым нервирующим было то, что она не слышала ничего, кроме собственного сбитого дыхания и предательских шагов по дорожкам — никаких признаков того, что фейри-хищник горячо преследует ее. Но она не сбавляла скорости, бежала все глубже в сеть изгородей, так далеко от центральной площади, что дорожки становились узкими и неухоженными, пропуская сверху все меньше лунного света. Ветки кусали ее за руки и ноги, когда она слишком быстро входила в повороты, опираясь на противоположные стены, а нервические смешки вырывались наружу.

Должно быть, она бежала уже несколько минут, когда столкнулась с первым препятствием — тупиком. Единственным выходом было вернуться назад, а с этим приходил и повышенный риск столкнуться с охотником. Но единственная альтернатива заключалась в том, чтобы стоять там, как беззащитный олененок в ожидании хищника, а у нее не было желания делать это — по крайней мере, пока.

Итак, Пенелопа потратила полсекунды на вдох, пытаясь замедлить вздымание груди, прежде чем рвануть назад в ту сторону, откуда пришла. Когда она снова оказалась на перекрестке, то помчалась по другой тропе. Кусты здесь были немного шире, но такими же плотными, и она едва видела свою руку перед лицом.

Она должна была знать, что он поймает ее там.

Никакой звук не выдал посланника, когда он вынырнул из алькова, которого она только что избежала, и схватил ее за талию, оттаскивая назад. Пенелопа издала пронзительный смешок, но он прижал свою широкую ладонь к ее рту, прижимая ее крепко к своей груди, и прохрипел:

— Тсс. Попалась.

Если бы не теснота ее ребер, сердце Пенелопы вполне могло бы обзавестись крыльями и улететь в ночное небо — так бешено оно колотилось. Не было никаких сомнений в том, как жар разлился внизу ее живота, разворачивая ноющую потребность, пока его другая рука лежала на ее животе, закрепляясь на ее бедре.

Если бы не он, она была бы лужицей на полу.

Медленно он убрал руку с ее рта, проведя большим пальцем по ее нижней губе, и переместил руку прямо под подбородок. Она сделала дрожащий выдох, когда он повернул ее голову в сторону, слегка сжав, и его губы встретились с нежным изгибом ее шеи и плеча, дразня там, лишь медленно скользя губами и едва пробуя зубами. Все, что Пенелопа могла — это держаться за него и подавлять нуждающиеся звуки, царапающие заднюю стенку горла.

Это было более захватывающе, чем имело право быть.

Незнакомец. Маскарад. Залитые лунным светом сады.

Как ее ночь сделала такой невероятный поворот, она никогда не поймет, но Пенелопа будет бесконечно благодарна за это.

Загадочный посланник, казалось, был доволен, наблюдая, как его обольщение разыгрывается в виде медленной пытки. В то время как кончики его пальцев скользили по ее шелковому животу, его рот проложил устойчивый путь от мягкой плоти ее мочки уха прямо к открытому изгибу ее плеча. Не нужно было много усилий, чтобы представить, насколько восхитительными были бы те же прикосновения, нанесенные на каждый другой дюйм ее все сильнее нагревающейся плоти.

Пенелопа извивалась от такой потребности, что почти нарушила свое первое правило развратных игр — никогда не сдаваться первой, каким бы неоспоримым ни было искушение. Никогда первой не хныкать, не умолять, не терять контроль. Но сейчас это было легче сказать, чем сделать, когда между ее бедер стало