Эти тоскующие сердца - Темпест Рейн

— Возможно, мы сможем закончить то, для чего ты так стремилась заманить меня сюда, принцесса.

Глава 5

Пенелопа никогда еще не чувствовала себя такой ночной разбойницей, как когда пробиралась обратно через сады к нижним лужайкам, где для почетных гостей торжества было разбито множество роскошных павильонов.

Нелепость того, что Лука действительно здесь, сменилась недоверчивым головокружением, с которым она не могла совладать. Она смеялась громче, чем могла припомнить за многие годы, пока они бежали по территории, уворачиваясь от снующих придворных и прислуги и от тех, кто уже ускользнул в свои уголки притворного уединения. Все это время Лука в маске дьявола великолепно поддерживал образ невозмутимого и загадочного посланника, оставляя Пенелопе роль глупой принцессы, которая не вызовет лишних вопросов.

Но было нечто невероятно бодрящее в том, что только она знала всю глубину сдержанной усмешки, которую Лука носил под маской, чувствовала зарождающееся волнение за каждым сжатием его руки. К тому моменту, когда они наконец добрались до его павильона, Пенелопа обнаружила, что почти потеряла интерес к разговору, на котором он настаивал.

В ее растущем списке дел с ее бывшей любовью разговор опустился почти на самое дно. А что гордо возглавляло список? Продолжить с того места, на котором они остановились прямо перед тем, как их садовая встреча резко прервалась.

У нее было чувство, что Лука тоже не будет возражать.

Пока он возился, заново закрепляя вход в роскошный шатер кремового и золотого цветов, Пенелопа поспешила пересечь просторное пространство. Она устроилась в ногах его постели, скрестив и вытянув ноги, и расстегнула завязки на шее своего платья, позволив серебристому шелку и цепочке стечь к талии. Ее маска приземлилась где-то рядом с кроватью. Затем оставалось лишь просто откинуться на ладони и ждать, пока прохладный вечерний воздух омывает ее обнаженную грудь.

Лука, благослови его бог во всех смыслах, не заметил.

Он стоял к ней спиной, снимая свою маску и бросая ее на дорожный сундук у входа. Затем он снял пиджак, уделяя безупречно сшитому предмету одежды каждую частицу внимания, которую уделил бы портной, и повесил его рядом со своей сброшенной маскировкой.

— Ты не замерзла? — позвал он, все еще не замечая, закатывая рукава размеренными движениями. — Я могу растопить печь, если хочешь.

Пенелопа не смогла сдержать усмешку.

— О нет. Мне вполне комфортно. Не беспокойся обо мне.

— Тогда выпьешь? — спросил Лука, направляясь к бару, уставленному внушительным ассортиментом спиртного и стеклянной посуды. Наконец, он взглянул через плечо и поперхнулся: — Я… Блядь. Твою мать.

Ее усмешка переросла в ухмылку, и она чуть сильнее откинула плечи назад, убедившись, что ему хорошо видна ее полная грудь.

Бутылка покатилась по бару, когда Лука обмяк на нем, и он выругался, пытаясь поймать спиртное, попутно сбив две другие. Он развернулся к ней лицом с самой коварной улыбкой, которую она когда-либо видела, когда еще одна бутылка приземлилась на ковер, расстеленный по траве.

Лука Айлс — поистине неподражаем во всех смыслах.

Словно его только что не потрясло ее скромное представление, он несколькими небрежными шагами приблизился к кровати, качая головой. Устремив на нее все внимание своих лунно-серебряных глаз, он опустился на колени, растопырил свои искусные пальцы на ее бедрах и прошептал:

— Пенелопа Грин, ты соблазнительница. Что мне с тобой делать?

Она усмехнулась:

— О, я думаю, ты прекрасно знаешь, что собираешься сделать со мной, Мастер Айлс, и, думаю, ни у кого из нас сейчас нет особого терпения.

Он выругался себе под нос и покачал головой, скользя прикосновениями вверх по шелку, покрывающему ее бедра и собравшемуся у талии, пока его пальцы не коснулись нижней стороны ее груди.

— Я не уверен, какую часть тебя я хочу поглотить первой, принцесса.

— Все сразу, — Пенелопа не смогла сдержать дрожащий выдох, когда большие пальцы Луки коснулись ее сосков, — в идеале.

Серебряные глаза Луки сияли, пока он усмехался, но он ничего не сказал, заменив прикосновения ртом и толкнув Пенелопу обратно на пухлый матрас. Его мучительный язык на ее набухшей груди вырвал из нее тихий стон, отправив ее пальцы прямо в его волосы, вцепившиеся в темные шелковые пряди. Она медленно вела его от одного холмика чувствительной плоти к другому, вдыхая со стоном, когда пробующие укусы его зубов посылали дрожь по ее позвоночнику, но его благоговейное поклонение было просто недостаточным.

В ее душе была ноющая пустота, которая не была должным образом заполнена с тех пор, как он ушел, и с каждой проходящей секундой становилось только хуже.

К черту прелюдию — она хотела его сейчас.

— Лука, пожалуйста, — простонала она, — хватит дразнить меня.

Его стальные глаза взметнулись вверх, полные веселья.

— Так значит, мой маленький цветок действительно обрел свой голос после всего этого времени.

Неважно, что она наконец обрела голос — Лука никогда не терял своего невыносимого рта.

Ее досадный ухажер-лунный фейри отстранился ровно настолько, чтобы задрать спутанный шелк ее платья прямо по бедрам — и порвать по крайней мере один шов, который она притворилась, что не слышит. Под руководством его сильных пальцев, сжимающих ее плоть, она широко раздвинула для него ноги.

— Принцесса, — простонал он прежде, чем щелкнуть языком. — Ты последовала за незнакомцем в сады с такой голой сладкой киской?

Она закусила нижнюю губу и кивнула.

Пенелопа почти забыла, как могущественно он заставлял ее чувствовать себя всякий раз, когда видел ее разложенной нагой, пьющими ее взглядом, словно первую милость рассвета после бесконечной ночи.

— Порочная, порочная женщина. — Его пальцы игриво прошлись по ее влажному жарру, прежде чем он погрузил в нее два пальца и поцелуем затушил стон, который вырвался из нее при внезапной, блаженной полноте. — Ты собиралась позволить мне трахнуть тебя в тех кустах, не так ли? Даже не зная, кто я?

Пенелопа промычала стон согласия, не в силах вымолвить ни разумного слова из-за медленного насоса и изгиба его пальцев. После всех этих лет разлуки он все еще точно знал, куда поместить несколько искусных движений, чтобы с замечательной скоростью довести ее до грани разрядки. Не медленное, мучительное нарастание, которое оставило бы ее отчаянной и умоляющей — нет, это было блаженство, которое обрушивалось на нее, как стена, отнимая слова и дыхание, и Лука это знал.

— Кончила бы ты на моих пальцах так же, как вот-вот кончишь?

Не было никаких сомнений, что она бы кончила и вот-вот кончит, яростно.

Пенелопа вцепилась ему